На крышу дома клонила ветви черемуха, как невеста, вся в белом весною; в густом посеве черных ягодок, таких заманчивых для снегирей в зимние дни. Красногрудые снегири важно и проворно склевывали дары недавней невесты-черемухи. Перед окнами на улицу и в сад росла сирень, кустистая, высокая. Под навесом сирени стоял, будто испокон веков, топчан, на котором с самой ранней весны, лишь только начинало пригревать солнышко, днями просиживала бабуня (так в доме под тополем называли мать Купалы). Она обычно первой замечала гостя, стоило тому звякнуть щеколдой калитки, ведущей во двор дома под тополем, и была как бы добрым духом, встречавшим здесь каждого.

Застекленная веранда служила одновременно и тем, что в деревне назвали б сенями или чуланом: на стенах здесь висели не только огромные венки-вязанки бокастого золотистого лука, маленькие веночки клювастого розовато-молочного чеснока, но и припасы, которые в деревенских хатах обычно хранятся на чердаке, были здесь же в обвязанных Купалой корзинах. Купала не мог, чтоб у него на веранде не висели пара окороков, полос просоленного сала, ветчины, розовобоких колец свежих колбас. Бывало, коты добирались до копченых лакомств, но чтоб ни одна зловредная муха не смогла даже присесть на душистые лакомые копчености, Купала заворачивал их в двойную марлю или в тонкое льняное полотно. Свое, деревенское, не покупное, а приготовленное дома, вылежавшееся в своей кадушке, крепком рассоле, приправленное перцем, чесноком, шалфеем, кориандром, посыпанное черными можжевеловыми ягодками, насыщенное запахом дубовых листьев, хрена, мяты, зубровки, вишни, смородины, петрушки — все это здесь в большом почете. Кроме домашней колбасы, любили хозяева этого дома свиной рулет из-под пресса, с хрустящими на зубах ушными хрящиками; любили разваристую, да чтоб только из печи, да чтоб пар до потолка, насыпанную в глиняную миску с верхом картошку; любили мачанку — и еще скворчащую на сковороде верещаку, и более почтенное молчаливо-густое тыцкало ³⁴; драник или блин скручивай трубочкой и макай в эту вкуснотищу!

Но больше всего любили в этом доме гостя.

И что за белорусское застолье, и что за угощенье, коли нет в нем принуждения: все на столе в избытке, а есть никто не заставляет?! Стоило появиться гостю, и как бы из всех углов и щелей дома выползал этот самый белорусский прыму́с — хлебосольное принуждение. Просим к обеду — на веселую беседу! Ешьте, макайте — лучшего не ожидайте! Блин не клин — брюхо не расколет! Хоть с перцем, хоть без перца — только бы от всего сердца! И гость был доволен, усердствовал, ведь дорого не винцо, а словцо; и он никогда не оставлял на дне винца — злости, ибо лучше животом стол отпихнуть, чем не уважать гостеприимство хозяина. Гость говорил, наконец, что наелся уже по самое не хочу, но хозяин не успокаивался.

И пока прозвучит то, еще далекое заполночное: «Спасибо этому дому, а мы пойдем к другому!», и ответное хозяев: «Вы уж извините, если что не так...» — все новые и новые шутки и веселые тосты звучат за хлебосольным столом дома под тополем.

Самым дорогим гостем в доме под тополем был Якуб Колас, которого Купала полюбил всей душой еще с первой встречи в Смольне — на Николаевщине. «А я колосок под голову, — успокаивал он тогда мать Коласа, что ему жестко не будет на горохе в пуне, — полосочек под голову, и спи себе до утра!..»

Судьба их обоих в новом, советском Минске складывалась и похоже и непохоже: литературная, общественная — похоже, семейным укладом — нет. Не мог же Колас, ставший к концу двадцатых годов отцом троих сыновей, объявить в своем доме принцип открытых дверей: дети требовали внимания, их надо растить. Тут и люльки, и пеленки, и миски — не очень-то пригласишь компанию. К тому же Колас писал не стихи, как Янка Купала, а вещи крупные. Их надо высидеть. В 1923 году он заканчивал «Новую землю» — 10 954 строки, в 1925 году — «Сымона-музыканта» — третий вариант объемом в 7632 строки. В 1922, 1926, 1927 годах вышли три повести Коласа, десятки рассказов, как черный рабочий вол сидел Колас за столом. «Это тебе не стишки цедить по строчке, Яночка, помахивая тросточкой или развалившись на диване!» — вздыхал обычно Якуб и садился с утра за стол; недовольно ерзал, раздражаясь, когда приходил неожиданный гость днем, ерзал в кресле и вечером, если гость задерживался позже девяти — режим у дядьки Якуба был суровым: в девять — спать. Вставал он рано, по-крестьянски, вместе с солнцем.

У Купалы с Владкой детей не было. Это они вначале переживали очень болезненно. Детей любили оба неимоверно. Владислава Францевна потому и пошла учительствовать, а в Минске сразу же устроилась на работу в детский сад. Одним словом, любовью к детям, особенно к сиротам, были полны их сердца. Именно поэтому в начале своих первых оседлых лет в Минске Купала так много написал для детей, печатаясь в основном в детском журнале «Зоркі Ільіча» («Звезды Ильича»), В тридцатые годы он напишет только своего известного «Мальчика и летчика», а тут сразу «Песню и сказку», «Бая», «Мороза» «Короля», «От минских детей». Это писала для детей и о детях его, купаловская, жажда иметь ребенка своего, собственного — его и Владки, — чтобы он мог посадить его на колени, как обычно сажает в том детском саду, заходя к Владке, чужих детей, чтоб покачать их па ноге, напевая:

Едет, едет пан, пан

На лошадке сам, сам, —

пощекотать его «рожками», как обычно щекочет трехлетнюю дочку Михайлы Громыко, пугая ее «козой»:

Идет коза рогатая

Бодать дитя пузатое!..

Но проходил год за годом в доме под тополем, а Купале все некого сажать на колени, все некого пугать рогатой «козой». Пустоту заполняло другое. Принцип открытых дверей и^- возник именно потому, что жизнь требовала чего-то не менее значительного, чем дети.

Якуб Колас очень хорошо понимал это, воспринимая как одну из главных причин того, что Купала не может быть один, без окружения, не может, чтоб тосковала Зладка, чтоб ей было горько. «Пусть лучше застолье шумит в своем доме, чем искать Янку за чужим столом», — решила и для себя раз и навсегда Владислава Францевна. Так же раз и навсегда назначила она и время обеда: четыре часа. И объявлялся аврал, чрезвычайное положение, если уже четыре, а Янки нет. Поиск проводился самый оперативный, не без упреков потом, когда Янка наконец находился и бывал усажен за стол.

А день часто начинался с того, что Янка просил Владку:

— А не сходила б ли ты, не прошлась бы по улице, — может, где какая-либо сиротина плачет?

Если не находила сиротину Владка, ее находил сам Янка, и в их доме под тополем днями, месяцами, годами получали приют и ласку очень и очень многие.

Купала разводил розы. Перед верандой купаловского дома под тополем была примечательная клумба — словно солнце, от которого лучами «отсвечивало» равносторонними остроконечными треугольниками пять клумбочек.

В центре клумбы королевой стояла голубая ель. За клумбой живой изгородью шли кусты барбариса, снежника вперемешку. От весны и до осени цвела купаловская клумба, от первых нарциссов и тюльпанов до последних цветов бабьего лета. Очень любил Купала запах тимофеевки, которая сверкала маленькими оранжевыми глазками с наступлением летних сумерек и пахла на всю Октябрьскую улицу. Но особенной любовью Купалы пользовались розы. У него даже были свои знакомые — профессионалы по выращиванию роз: некто Фрэй, эстонец, живший в Козыреве, тогдашнем пригороде Минска. Саженцы роз Купала привозил из Крыма, с Кавказа; привозили и приносили их ему друзья и знакомые, живущие вблизи и вдалеке. В розарии Купалы красовалась даже черная роза, предмет особой гордости Купалы — нечто и в самом деле редкостное из редкостного.

Колас размашисто колол дрова, складывал их «стожком» — сын лесника, он любил не дурманящий аромат оранжерейных неженок, а крепкий, смолистый дух коряжистых пней, запах свежих, только что расколотых чурок, дровяника вообще. Всякий раз, видя Купалу среди его неженок роз, Колас обычно начинал словами известной белорусской народной песни «Янкі»: