— Янка стоит у горы...

— Лесовик, а что в долине? — спрашивал Купала.

— Янка сеет кавуны, — вел Якуб Колас.

— А кто — журавины? ³⁵ — допытывался Купала.

— Ну, конечно ж, не любители роз! — откликался Колас и продолжал: — Конечно же, не туры-туры-растатуры, мы — шляхетские натуры!

— Замолчи, — делал вид, что злится, Янка, — а то Бэнде услышит.

Но Колас продолжал свое:

Я в субботу ем блины,

В воскресенье — кавуны.

Купала не оставался в долгу:

— Конечно, не постным же обходимся, как некоторые из униатов, — говорил он, намекая на непролетарское происхождение Коласа, на то, что его дед Казимир был униатом. Шутки по поводу социального происхождения были тогда в духе времени, были действительно веселыми. До поры!

Губернаторскую, мещанскую, Кафедральную площадь Купала высмеял в своей комедии «Тутошние», как Брехаловку. К Комаровке, ее знаменитому базару, известным трем корчмам, продолжавшим стоять на развилке Логойского н Борисовского трактов в двадцатые годы, к лирникам, которые крутили там свои лиры в те же годы, к торговкам зеленью, вообще ко всему сельскому люду, привозившему сюда разную живность, овощи, картошку, фрукты, — ко всему этому у Купалы была глубокая, почти сентиментальная привязанность. Он мог и утро, и день молча, посмеиваясь, прослоняться с кийком, повешенным па руку, среди всего этого пестрого базарного люда, хитроватого, потому что на базаре, языкастого, потому что на базаре, и праздничного, потому что на базаре, ведь ярмарка не каждый день.

..Переполох в доме под тополем немалый: Янка вернулся с базара рано, вернулся не один, вернулся с покупкой: поросенком. Не имела баба хлопот, купила порося — кто в Белоруссии не знает этой поговорки?! Знают все, но купила порося не баба, а Янка, и у Владки не хватало, слов для выражения своего неудовольствия. Правда, в доме более сердитой считалась Зося. С 1927 по 1930 год она была более полновластной хозяйкой в доме под тополем, чем Владка. Владка хозяйничала на кухне и сама подавала на стол только тогда, когда в доме появлялись высокие гости. Обычно всем этим занималась Зося: она пекла, жарила, подавала и убирала. И дядька Янка больше любил драники, испеченные Зосей, и всегда заказывал их, когда в доме появлялся Якуб Колас.

Не домработницей была в доме под тополем Зося Ходосевич. До нее на таких же правах и обязанностях там жила Ганя. Когда Ганю дядька Янка выдал замуж за учителя, в дом пришла Зося (Ганю дядька Янка и тетя Владка выдали замуж, как свою дочку, так же, как потом и Зоею).

Зося была из окрестностей Окоп. Отца она не помнила. Мать у нее умерла. Четырнадцатилетней попала она в одну из минских больниц, коростовая, отощавшая. Было это в 1922 году. Как узнал о Зоське Купала, осталось тайной и для Владки, и для самой Зоськи, но только в голодном, не оправившемся еще от разрухи 1922 году на тумбочке измученной экземой девочки вдруг, каждое утро стали появляться то ломоть свежего хлеба, то душистый кусочек сала. А стоило дядьке Янке узнать, что выздоровления не дождаться, если сиротка не попьет рыбьего жира, как огромная бутылка из-под вина густого, зеленовато-бурого рыбьего жира появилась на больничной тумбочке Зоськи. Через пять лет после этого Зоська вошла в дом под тополем, а еще через три ушла из него замуж, как перед этим и Ганка. Но и после 1930 года она продолжала прибегать сюда, как к отцу и матери...

В день великой покупки дядькой Янкой поросенка судьбу злосчастного порося решила Зоська. Она оказалась на стороне дядьки Янки. Она не без торжественности заверила тетю Владку, что согласна кормить такое пестренькое, подвижное существо, приобретенное дядькой Янкой. И тогда уже настоящий праздник пришел в дом под тополем.

Дело в том, что дядька Янка не отпустил из дому хозяина, у которого купил поросенка. А хозяином тем был не кто иной, как дядька Амброжик из Мочан: возможно, это обстоятельство как раз и послужило первопричиной покупки поросенка Янкой Купалой, но то, что решение не выпускать хозяина поросенка из дома, было принято дядькой Янкой заранее, не подлежит никакому сомнению.

Как жаль, что разговоры за круглым столом, которые велись дядькой Янкой и дядькой Амброжиком в тот исторический день купли-продажи порося, не были никем ни запротоколированы, ни застенографированы! Очень немногое запомнила Зоська, находившаяся больше на кухне, чем у стола, а тетя Владя вследствие того, что до конца еще не простила купеческой выходки Янки, застолье в тот день игнорировала. Сегодня известно лишь одно, что сначала разговор книжника из Мочан, Льва Толстого, как его там называли, шел вокруг поросенка; что он должен быть удачным, очень салистым, потому что лопоухий и рыло у него короткое и вздернутое, а щетинка длинная и вон на косточках задних ножек мякоть, словно подушечки, прощупывается.

Сколько времени ушло на обсуждение поросячьих достоинств, опять же достоверно неизвестно, как и то, две или три чарки при этом было пропущено, но у дядьки Амброжика разговор не мог не переключиться на вещи более существенные. О сельсоветском начальстве дядька Амброжик много не распространялся: «В панах ходить, не горе мыкать, — легко научиться!» Но самым интересным, затянувшимся до позднего вечера, был, конечно, разговор о литературе.

— Глаголом жечь сердца людей! — декламировал дядька Амброжик, который не мог не показать своей мочановской начитанности, как и уважения к литературе, теперь, уже не в хате пани Бони в Боровцах, а в доме самого Янки Купалы.

Купала, улыбаясь, спрашивал:

— А может быть, поэту надо быть не только Перуном, но и пожарным? Перун ведь бьет, сжигает, и если б не вода — беда.

— Истинная правда, дорогой сосед, — говорил дядька Амброжик, — ей-богу, истинная правда! Но как же это, чтоб и Перун, и пожарный, и огонь, и вода? Слыхал, кум, солнце? Видал, кум, гром? Слыхать — не слыхал, видать — не видал!..

— Не видал? — усмехается Купала.

— Ведь если огонь, то не зальешь водой, а воду ничем не успокоишь, — рассуждает дядька Амброжик. — Это как снег соломою тушить, огонь и вода! — опять наступает дядька Амброжик на Купалу.

— Ха! — смеется Купала. — Огонь всегда жжет.

— А что? Разве это лучше: хоть запали — не треснет, — не сдается дядька Амброжик.

— Не лучше, — соглашается Купала, — но ведь не совсем хорошо и вот так, как Владка, — из печи полымем, из хаты — дымом, со двора — вихрем...

— А ты что думал? — смеется дядька Амброжик. — Охотился на куницу, добыл молодицу...

— Ну, скажу тебе, дорогой сосед, — соседом дядьку Амброжика начинает называть и Купала, — женка — во! — и сама как огонь, и хоть из огня, а вырвет.

— Из огня да в полымя? — опять заостряет вопрос дядька Амброжик.

Купала вздыхает, зовет к столу Владку:

— Иди посмотри: без ножа режет, без огня палит!

— А тебе только б солнце днем с огнем искать, « отзывается из спальни оттаявшая уже Владка и выходит в гостиную.

— Ну, разве я не говорил, — обращается Купала к дядьке Амброжику, — что вода всегда тише человека?

— Вода всегда как вода! На то она и вода, — говорит дядька Амброжик, а Владислава Францевна сама парирует вопрос Купалы:

— Лучше б и ты повторил тут вслед за дядькой Амброжиком, что огонь не зальешь водой, а воду ничем не успокоишь. О, тогда бы я дала согласие быть водой, а тебя бы считала огнем...

Уже совсем поздно прощался дядька Амброжик с хозяином и хозяйкой, прощался снова не без прибаутки, потому что такой уж человек был дядька Амброжик, что без шутки не мог переступить порог, ни входя в дом, ни выходя из него.

— А что ни скажи, Яночка, — говорил дядька Амброжик уже на «ты», без всякого там «соседа», — а что ни скажи, Яночка, гостю дважды рады: когда он приезжает и когда уезжает. Ну, так я поеду. Ей-богу, истинная правда!..

Свою жизнь в Минске профессор Б. И. Эпимах-Шипилло тоже начал с ночлега под крышей дома под тополем. После первого приглашения еще в письме в 1919 году Купала при каждой оказии продолжал приглашать профессора на постоянное жительство в Минск, и мечта ученика наконец-то сбылась: в 1925 году Бронислав Игнатьевич решился в свои преклонные годы покинуть бывшую северную столицу и переехать в столицу Белоруссии. Профессор стал работать в Инбелкульте, а с 1928 года, со дня образования Академии наук БССР, когда пресса откликнулась на это событие радостным Vivat academia!— в академии. Он пожертвовал академии свой богатый рукописный архив, в том числе и известную «Белорусскую хрестоматию». Однако значительная часть библиотеки профессора все еще оставалась и на 4-й линии Васильевского острова, и время от времени профессор ездил туда приводить ее в порядок. Событие, о котором сейчас пойдет речь, почти совпало по времени с выборами Купалы в академики. 26 декабря 1928 года Купала был выбран академиком, а через день к нему в дверь дома 36а на Октябрьской улице постучал, как всегда, корректный профессор, и постучал не только для того, чтобы поздравить своего Янку с этим событием. Дело в том, что профессор с подчеркнуто торжественным видом держал под мышкой папку, которая и таила в себе радостную неожиданность для хозяина дома под тополем. В папке были стихи, целых 65 стихотворений, — дореволюционных, для той поры подцензурных. Теперешний владелец разбухшей папки обнаружил их случайно во время очередного приезда в Ленинград при упорядочении своей библиотеки. Об этом событии газета «Савецкая Беларусь» сообщила 20 января, а уже в феврале и марте того же года часть найденных стихотворений была опубликована в журнале «Полымя». В примечании к публикации в февральском номере Янка Купала сохранял деловой тон: «Представленные здесь мои произведения... были потеряны и случайно нашлись теперь у известного опекуна белорусских писателей дореволюционной эпохи... Одновременно выражаю здесь искреннюю благодарность проф. Эпимах-Шипилло за его приятную для меня неожиданность». Выражение этой благодарности в тот зимний вечер, когда Бронислав Игнатьевич с папкой под мышкой осторожно постучался в дверь дома под тополем, было, конечно, куда более бурным. Засиделись за полночь. Купала как бы открывал Купалу — себе самого себя. И он не просил, как обычно, почитать своп стихи кого-нибудь из гостей. Да и некого было просить, ведь, кроме Владки, за круглым столом лишь двое — профессор и поэт, а в кабинете они вообще остались вдвоем — старый профессор и Янка Купала.