Весна 1931 года была ранняя, дружная, и Свислочь вышла из берегов. За одну ночь вода поднялась в ней так, что в доме под тополем подступила к окнам. Чарот организовал спасательную экспедицию. Спасали библиотеку, рукописи, перетаскивая их на чердак.

— Как будто вода решила всю грязь с земли смыть,— говорила Владислава Францевна.

Белапповцы, вульгарные социологи тем и причинили наибольший вред белорусской советской литературе, что, воюя будто бы за белорусскую пролетарскую литературу, обескровливали ее тем, что дезориентировали даже Купалу и Коласа. Поэтому и радость Купалы и Коласа в связи с появлением постановления ЦК ВКП(б) «О переустройстве литературно-художественных организаций» была неимоверной, ибо для них это означало в первую очередь конец Бэнде, конец групповщины, БелАППа.

1932 год уже действительно не был годом Бэнде. Но оставались навязанные белапповцами белорусскому советскому литературоведению вульгарно-социологические схемы. По ним стали писать даже Замотин, Пиотухович, цитируя все того же Бэнде. Бэнде не сдается, БелАПП не сдается, и у них полная уверенность, что основная опора будет только на них — идеологов белапповского пролетаризма, разбивших националистическую самобытность. И первый всебелорусский съезд писателей 14 июня 1934 года избирает Оргкомитет СП БССР во главе с новым Михасем — Климковичем, в комитет входят Андрей Александрович, Кондрат Крапива, Кузьма Чорный, Янка Неманокий. Ни Янки Купалы, ни Якуба Коласа в нем нет. В Минск, однако, приезжает представитель Оргкомитета СП СССР, и первым его вопросом к Александровичу было:

— А где Кирилл и Мефодий?

Дело в том, что еще с двадцатых годов, когда Купала и Колас впервые появились вместе в Москве, писатели-москвичи их так назвали, пораженные их братской близостью, их одинаковыми огненно-рыжими полушубками, черными валенками на ногах, с галошами — черными, мягкими, рассчитанными на белорусскую зиму с оттепелями, а не на московские крещенские морозы.

Кирилла и Мефодия пришлось в Оргкомитет СП БССР включать, и хотя в Доме литератора Александрович в своей окрыленности продолжал вести себя так, будто он главное начальство, и все еще читал с трибуны «Беларусь у Янки Купалы безымянною вековала, а у Якуба Коласа и лишенной была права голоса», — права голоса Кирилл и Мефодий лишены уже не были.

Уже зазвучала новая формула — за литературу социалистическую по содержанию, национальную по форме. Самобытность с этого времени перестала считаться нацдемовщиной. Безликим поэтам Купала противопоставлялся как поэт национальный, белорусский, мужичий. Правда, многие журналы, сборники, учебники все еще повторяли рапповские схемы, хотя лексика их в какой-то степени обновилась. Но это был уже жалкий лепет. И особенно его никто не слышал на арене всесоюзной. Постановление партии о литературе 1932 года предопределило жалкость этого лепета, и чем дальше, в глубь 30-х годов, тем торжественнее был выход Янки Купалы к читателю всесоюзному, выход поэта, каким он был, поэта народного, поэта песенного, каждым сердцем человека труда воспринимаемого. Клочками бумаги оставалось написанное всуе никому во всей стране не ведомым Бэнде, а стихи Купалы, все появлявшиеся в «Правде», укрупняли и укрупняли его фигуру, его личность. С торжеством построения в стране социализма шло и торжество открытия имени, песен Купалы — действительно всенародное, действительно впечатляющее. Он становился великим песняром социалистического Отечества, нового мира социализма.

И каждый день как зримые внешние приметы того времени на газетных полосах появлялись слова «первый», «всебелорусский». В них проявлялись и честь и гордость общества, строящего новый, социалистический строй. Первая Всебелорусская выставка. Она открылась 11 июля 1930 года. В том же 1930 году 10 августа открылась 1-я Всебелорусская сельскохозяйственная выставка и в тот же день — 1-я Всебелорусская выставка картин, скульптуры, графики и архитектуры. Широким фронтом шла демонстрация, шел смотр достижений как народного хозяйства, так и искусства. В том же 1930 году в разные месяцы были еще и 1-я Всебелорусская конференция редакторов фабрично-заводских газет и рабкоров; открытие 1-й Всебелорусской фабрики-школы швейников; открытие Всебелорусского стадиона имени 10-летия освобождения Белоруссии от белополяков; 1-й Всебелорусский съезд горняков; открытие первого в БССР Института физических методов лечения; прибытие в Минск колонны 1-го Всебелорусского автопробега, отправка первой партии комсомольцев для ликвидации прорывов в шахтах Донбасса; доставка на Всебелорусскую выставку первого в Белоруссии трактора Сталинградского тракторного завода.

Тридцатые годы — это и первые пятилетки, и первая Конституция социалистического общества, и первые выборы в Верховный Совет СССР и в Верховный Совет БССР. И так на протяжении всех тридцатых годов. Не было года, который не приносил бы чего-нибудь впервые. 1934-й — Первый съезд писателей Белоруссии. 1935-й. 25 июня. В летнем театре сада «Профинтерн» происходит заключительный вечер 1-й Всебелорусской олимпиады самодеятельного искусства. 11 июля. На юбилейной сессии ЦИК БССР М. И. Калинин вручает Белорусской ССР орден Ленина. Первый ее орден Ленина! 26 сентября. В главном корпусе БГУ открывается первая в БССР постоянная выставка экспортной продукции республики. Через три года здесь будет проходить 1-е Всебелврус-ское совещание работников высших школ. И еще припомним три даты: в феврале 1939 года в Минске на стадионе «Динамо» будет построен новый трамплин для прыжков — первый в СССР трамплин, построенный в центре города; 10 марта 1939 года постановкой первой белорусской оперы Евгения Тикоцкого «Михась Подгорный» состоится торжественное открытие Большого — первого, конечно, — государственного театра оперы и балета БССР; в марте того же года в Минск переехала из Ленинграда киностудия «Советская Беларусь», также первая в Белоруссии киностудия.

Купала каждый день раскрывает свежие номера газет. Купала под впечатлением информации, Купала и сам посетитель 1-й Всебелорусской выставки сельского хозяйства и промышленности, всего первого, которое становится явью. И у него появляются стихи по тому или иному поводу — по поводу 1-й Всебелорусской выставки, по случаю посещения колхоза «Красный боец» на Борисовщине, в связи с открытием Первого съезда писателей, к годовщине освобождения Белоруссии от белополяков, к юбилейным красным датам календаря, к Октябрьским праздникам, к 1 Мая — целый каскад праздничных, приуроченных к событиям стихов. К концу тридцатых годов этот каскад у Купалы будет особенно звонким. Но мы пока что в его начале.

Песенная сила Купалы-лирика и в праздничных стихах, и в стихах, написанных по какому-либо поводу, часто остается очень и очень звонкой, крепкой. Что ни строка — энтузиазм и лирика, лозунг и песня.

Страна нарядилась

В цветы и зарницы,

Кличет солнце и месяц —

Взгляните.

Мы шагаем к солнцу с солнцем

Молодым походом...

Слава дорогой Отчизне

И ее народам.

Праздничные, приуроченные к событиям стихи поэта были не без обобщающих картин, мыслей, особенно красноречивых, когда стихотворения становились в ряд купаловских образов, соприкасались с мотивами, однажды уже нашедшими отражение в творчестве поэта, как это произошло с новым стихотворением 1934 года, одноименным со стихотворением про буйное белорусское поле 1919 года. Действительно, обобщающую картину новой, радостной жизни народа создавало стихотворение «В нашем поле»:

Трудимся в поле

Дружной семьею,

Знаться не знаемся

С горем-бедою...

Солнышко всходит,

Снова садится.

Пашем и сеем —

Вольно трудиться.

И образ солнышка очень уж выразительно для каждого белоруса ассоциировался с другим: с тем, что когда-то всходило над крепостным белорусом, заставая его, безземельного, на опротивевшей панской ниве, и, заходя, оставляло его жать панское жито на той же ниве. Певцом судьбы народной, его новой славной доли становился Купала подобными праздничными песнями. Но Купала не мог не чувствовать угрозы, которая всегда нависает над стихотворением, родившимся по случаю, над стихотворением праздничным: оказаться однодневным, стать идиллической одой, стихотворным репортажем. Купала же не мог не чувствовать, что он зачастую идет не за временем, а за календарем, не за человеком, а за событием, местом, которое посетил. Нет, это не выражение энтузиазма времени. А как, чтобы глубже? Как это новое время пропустить сквозь себя, чтобы согреть всей душой, сердцем? И с этим вопросом в сердце Купала становился человеком высшего долга, высшей ответственности — государственным человеком. Он чувствовал зов времени, задачи времени. Чувствуя, уяснял, осознавал. Звала не какая-нибудь просто экзотика, туристский интерес, непоседливость. Звала его Белоруссия, вся страна — от Бреста до Камчатки, от Кушки до Ямала. Звала эпоха — новая, социалистическая. Ведь он был уже весь в ней, весь ее, через нее славен славой всесоюзною, через нее велик. Страна звала, эпоха звала.