И постранствовало сердце Купалы на огни. Май 1932-го — он в Борисове, встреча с рабочими Ново-Борисова, с молодежью. Октябрь — он в Запорожье. Июль 1933-го — в Ленинграде, на заводе «Красный путиловец», в августе — на открытии Беломорско-Балтийского канала, проплывает все 227 километров канала от Повенца до Онежского озера. А до этого были май, июнь — и Купала на Полесье: в коммуне Белорусского военного округа и в совхозе имени Десятилетия БССР. Что же, однако, происходит с сердцем Купалы? Огни ново-борисовских цехов

отражались в зеркальной голубизне Березины, помнившей бесславный конец Наполеона, и в широко открытых глазах Купалы, стучась в его сердце. Гребнем всех своих 49 беломраморных плотин расчесывал Днепрогэс пенный чуб Днепра-Славутича, который помнил слезы Ярославны. Вода высекала солнце, и это восхищало сердце Купалы; и вода соединяла моря, поэта слепили морские маяки, волшебное мерцание плавучих бакенов. Действительно, словно путешествие по сказке. Но вместе с тем в этих бесконечных странствиях Янка Купала не раз ловил себя на мысли, что он словно герой из материнской сказки, тот, который отправился в белый свет, не ведая, что оставил дома и зачем едет.

Сразу не знал Купала, зачем едет он и на Полесье. Корреспонденту газеты «Литературный Ленинград» через год после этого признавался: «Когда я ехал в этот колхоз, я не думал писать». Что, однако, тянуло сюда поэта? Муки творчества? Поиски чего-то, что его удовлетворило бы? Или то, что осталось в подсознании, когда читал «Путешествие на Новую Землю» Зарецкого? Или вообще мотив, тема новой земли, соперничество с «Новой Землей» Коласа? А может, ехал он на Полесье и от праздничных стихов, звонков из редакции, которые будили его, бывало, и среди ночи: «Дайте для очередного номера!» И давал, и не какие-нибудь стишки: «Песню строительства», например!

Социальный заказ времени Купале был известен. Но ощущал он и внутренний зов — на Полесье, и только! Могучий Днепрогэс, славный Беломорско-Балтийский канал! Большевики показали всему миру, что они могут! А тут еще, когда приехал на Орессу, вопросы, вопросы, вопросы: куда ни пойдешь, в какую деревню ни заглянешь, взрослые как дети, дети как взрослые — везде вопрошающие взгляды. В Листенке подбежал чумазый Адамка:

— Что вы напишете про полещуков?

— Что-нибудь напишу, — отвечает Купала.

— Много? — допытывается с именем первого человека любознательный и наивный, как все дети, маленький полещук.

— Много! — отвечает Купала.

У землекопов, самих мелиораторов, вопросы иные. Для них все предрешено наперед: раз Купала здесь — напишет! На то писатели и хлеб едят, чтоб писать! Неясности на этот счет у них нету. Есть по другому поводу.

— Всю правду напишете? — спрашивают.

— Одну правду напишу, — отвечает Купала.

Купалу обязывают и наивные вопросы мальчишек, и хозяйские, с заботой о правде, мелиораторов. Вот он в действительности, социальный заказ, заказ реальных строителей социализма, полещуков, самых подлинных сынов драматической истории всей его, купаловской, Белоруссии. «Поэма сложилась неожиданно для меня самого, когда я увидел необычные контрасты, — признавался ленинградскому корреспонденту Купала, и в этом была чистая правда: контрасты для романтика — огонь и лед, первый побудитель его фантазии, замыслов, песнопений.

...Не представить, какой была бы поэма «Над рекой Орессой», если бы Купала приехал сюда ну хотя бы еще тогда, когда приезжал сюда Зарецкий. На Полесье 1933 года приехал не Купала-романтик, а всего лишь Купала-репортер, который не взял с собой своей самой основной палитры красок — романтической. «Тот, кто за романтизм... тот ведет пропаганду буржуазной кулацкой идеологии!..» За ведение якобы такой пропаганды и был уже отлучен от литературы романтик Михась Зарецкий. И такой пропаганды, конечно, совсем не собирался вести Купала. Но как было ему, романтику, без романтических красок? Красок оставалось мало: реалии природы да быта: «клюв свой ворон свесил над гнилым болотом», «старый челн-корыто» среди заплесневевших топей и веселая моторка на зеркальной глади каналов. Хотя поэма с провалами — с этакими воздушными ямами, которые так ощутимы, когда летишь на «кукурузнике», — однако же и здесь Купала оставался Купалой. Особенно в главе «О прошлом», в строках пафосного, афористического звучания:

Трясина, топи, зыбь болот,

Как там ни называй,

Но большевик пришел сюда —

И он изменит край;

в строках не регистраторского описания событий, а восхищенно воспетых сердцем:

А на речке, на Орессе,

Темп работ громовый:

Коммунары, коммунарки

Строят быт свой новый...

Новый челн весь полон силы,

Гордостью взлелеян...

Полоненная Оресса

Лилией алеет.

Эти строки хочется петь, они подымали душу и сердце к пению и в самом деле давали эстетическое представление о величии сдвигов в социалистическом строительстве. За все это и хвалили с высоких трибун высокие партийные деятели Белоруссии поэму — за позицию Купалы, за попытку широкого эпического раскрытия темы, за пафос и строки, которые сразу запоминались. Был Купала, и торжествовал Купала, был уже для всех и каждого в Стране Советов — в стране строителей нового общества, торжествовал как поэт, как творец великого, незабываемого. И все знали, что есть Купала, а не какие-то претендующие на Купалу критики, считавшие себя, свои схемы, свою безапелляционность выше его!

Бэнде поставил свое имя под первой публикацией поэмы, но оказалось, что даже его имя не талисман от вульгаризаторских нападок. Ученики мэтра были уже впереди батьки. 18 сентября 1933 года Купала читал в газете «Літаратура i мастацтва»: «Основным политическим недостатком поэмы «Над рекой Орессой» является то, что рост коммуны и совхоза не показан в ней в их связи с борьбой против капиталистических элементов деревни. Кулацкая активизация в борьбе против нового социалистического строя в поэме не отражена, не показано, как коммуна и совхоз уничтожали в бою эту кулацкую активизацию». Одним словом, политический недостаток поэмы критик — а им был Алесь Кучар — видел в том, чего в ней не было. Нужно было, по мнению критика, показать, как «уничтожали в бою» кулацкую активизацию. Снова погудка на старый лад: Купала отворачивается от выявления кулацких элементов, не уничтожает в бою, не жжет огнем классовой ненависти...

Купала читал поэму часто и везде. И в Копыле — в городке Тишки Гартного и молодого тогда поэта Миколы Хведоровича, у которого Купала гостил летом тридцать третьего года. Купала начинал читать Миколе те или иные строчки из поэмы, а молодой поэт все хвалил их. «Плохой ты критик, Миколка, если все хвалишь, — говорил Купала. — Головешечка твоя, — продолжал, — видимо, лучший критик». Головешечкой Купала называл молодую жену Миколы — чернявку, чернее угля. Но более строгим критиком была не она — Якуб Колас.

Колас тоже противостоял Бэнде, как и Купала, но если Купала только мечтал о приходе нового историка, то Колас выступил в 1934 году в «Литературной газете» с требованием, чтобы сами писатели и поэты более активно занимались вопросами литературной критики. Тем номером газеты от 8 июня Колас козырял перед Купалой: «Этот, на один глаз глуховатый и на одно ухо слеповатый, потеряет свою монополию!» Купала сомневался. «Не отступим! — упрямился Колас. — Не теперь, так в четверг», «Літаратура i мастацтва», правда, выходила по пятницам, и чуть ли не два года ждал Колас пятницы, когда наконец сказал о Бэнде открыто. Это было 31 марта 1936 года. Колас писал в газете о своей неудаче с повестью «Отщепенец», отмечая, что «не последнюю роль отрицательного порядка сыграла здесь и наша критика, которая смотрела на меня строгими глазами Бэнде и требовала быстрее откликнуться на такие важные события, как коллективизация, художественным произведением». Вывод из своей неудачи с «Отщепенцем» Якуб Колас делал единственный: «Не всегда умно поступает писатель, если он боится критика и слушается его». 31 марта 1936 года Колас выступил против Бэнде не без предварительных долгих обсуждений своего выступления с Купалой. Обсуждения велись и в Доме литератора, и дома, и в дороге. Было однажды и такое: