Софья Галиной — безлюбый человек. Она видит что ее дети гибнут. Она хочет подойти к ним и приласкать их. Но ее движения неловки и неуверенны, ее руки беспомощно протягиваются к детям и безвольно опускаются вниз. И мы начинаем понимать, что она не столько тревожится о своих детях, сколько цепляется за них, стремясь найти в них поддержку. И с ужасом обнаруживает, что все они чужие друг другу.

Это одиночество Софьи, идущее от ее безлюбости, от ее духовной слепоты, и определяет замысел горьковской драмы, прекрасно раскрытый театром. В спектакле, как и в горьковской пьесе, все персонажи живут в одиночестве. Они грызутся друг с другом, стремясь найти только свое личное спасение в этом внезапно налетевшем вихре.

В остром театральном рисунке провел роль Ивана Коломийцева артист Владомирский. Его Коломийцев появляется на сцену, как будто он врывается в дом, преследуемый невидимым врагом. Он сразу вносит с собой ощущение тревоги. С ним входит воздух улицы, тревожный и накаленный.

Голос Коломийцева звучит громко и властно, но в нем проскальзывают интонации, которые открывают в характере этого жестокого человека черты безволия и трусости. Превосходно проведена Владомирским первая половина пьесы. Здесь все в игре артиста найдено с безошибочной точностью. Жест, движение, взгляд, манера носить военный сюртук — все служит для раскрытия характера этого персонажа. Но в дальнейшем артист, пожалуй, слишком увлекается прямым разоблачением своего героя. Он чрезмерно подчеркивает в Коломийцеве его театральное фразерство. Этот акцент следовало бы снять.

Коломийцев у Горького живет в постоянном страхе за себя. Он чувствует, что на каждом углу его подстерегает враг. Это ощущение серьезности собственного положения несколько заслоняется у артиста Владомирского чрезмерной игрой в декламацию. Атмосфера тревоги, которая так сильно дана в пьесе Горького, благодаря этому ослабевает к финалу спектакля.

Большая удача театра — роль Веры, которую играет Жданович. Ее Веру не сразу принимаешь. Вначале ее лицо кажется чересчур взрослым и серьезным для шестнадцатилетней девочки. Коричневое гимназическое платье представляется только театральным нарядом. Но с каждой новой сценой актриса все больше покоряет зрителя искренностью и глубиной своего исполнения. Здесь нет ни грана фальши, игры в детскую наивность. Замечательно проводит Жданович последнюю сцену, очень трудную по тексту для сценического воплощения. Здесь очень легко уйти в слезливость, в наигранную чувствительность. Ни одной мелодраматической ноты не проскользнуло в голосе актрисы в этой сцене. Жданович сыграла ее с предельным драматизмом и человеческой искренностью.

Эта искренность и хорошая серьезность характерны для всего спектакля, превосходно поставленного режиссерами М. Зоревым и И. Раевским. Характерны они и для большинства исполнителей остальных ролей.

Тактично, с хорошим вкусом сыграл артист Бирилло трудную и мало благодарную роль Якова. Артист сумел уйти от плохой традиции, установившейся в нашем театре для этой роли. Яков обычно изображается как положительный персонаж, как своего рода жертва коломийцевской семьи.  В трактовке Бирилло найден более мужественный и резкий стиль исполнения.

Хороша Люба Ермолиной. Артистка играет свою роль с той же простотой и искренностью, которые свойственны вообще этому спектаклю. Это — живой, полный драматизма образ. Но в нем, пожалуй, есть излишняя мягкость. Люба у Горького жестче и настороженнее. Артистка как будто пожалела свою героиню и отняла от нее какую-то долю озлобленности и недоверия к людям. Ее глаза смотрят на мир временами слишком открыто и ясно для горьковской Любы.

Тонкий по психологическому рисунку образ Надежды — красивой самки и хищницы — создала Шинко. Актриса разоблачает свою героиню, не прибегая к приемам сатиры. Она дает ее как бытовой образ, типичный для среды Коломийцевых.

К сожалению, от сатирического нажима не свободно исполнение роли Александра. Образ Александра в драме тоньше, чем он получился у Кудрявцева. У Горького это — светский хлыщ. Его развращенность и наглость прикрываются лощеными манерами. Артист же делает его чересчур грубым по внешнему облику, разоблачая его слишком лобовыми приемами.

Чрезмерно взрослым по своему виду оказался в театре Петр. Неудачно найденный грим мешает артисту Платонову до конца выполнить хорошо задуманный план этого образа. Бывают моменты, когда, глядя в лицо Петру, не веришь в его гимназический возраст и в его детскую драму.

Неверно найден грим и для Леща (артист Зорев). И здесь внешность во многом заслоняет для зрителя бытовой образ этого мелкого хищника из породы грызунов. Грим превратил лицо актера в неподвижную сатирическую маску.

Хотелось бы видеть больше романтической приподнятости в трактовке образа Соколовой (артистка Ржецкая). Соколова в «Последних» — человек из другого мира. Во всем ее образе, как он дан Горьким, есть торжественность и внутренняя гордость. Соколова уничтожает мир коломийцевых одним своим присутствием на сцене. Эту роль актриса сыграла тактично, но в несколько сниженных бытовых тонах.

Для небольшой роли Якорева Шатилло нашел верные и точные краски. В образе этого хищника из породы мелких грызунов, как он создан актером, есть бытовая правда и театральная убедительность.

Как мы видели, в спектакле есть отдельные недочеты. Но это детали легко устранимые. Они не снижают большого принципиального значения спектакля и его художественной ценности. В этой своей работе Белорусский театр создает новую и единственно верную традицию в сценической истолковании горьковских «Последних». Нужно думать, что наши театры подхватят эту традицию в своих будущих работах над замечательной пьесой Горького.

Недавно мы присутствовали на выпускном спектакле Московского театрального училища. Студенты последнего курса играли сложнейшее произведение Островского, его бессмертную комедию о ловком карьеристе, оказавшемся жертвой своей собственной хитрости, — «На всякого мудреца довольно простоты».

Спектакль был разыгран умно и весело. Несмотря на молодость исполнителей, в нем не было ученической робости. Комедия Островского была сыграна настолько свободно, что можно было легко забыть о школьной биографии этой постановки.

Но нельзя было забыть о том, что перед нами не простой выпуск театральной школы. В спектакле играла молодежь выпуска 1941/42 — сурового и грозного года в жизни страны и ее столицы. За спиной молодых исполнителей, выходивших на сцену в костюмах 70‑х годов прошлого столетия, стояла героическая Москва осенних и зимних месяцев этого года. В творческой биографии студентов были не только учебные занятия в классных комнатах. В нее вошли ночные дежурства на крышах, тушение зажигательных бомб, сотни выездов с концертами и спектаклями в лазареты и во фронтовые воинские части.

Я говорю об этом не для того, чтобы оправдать недочеты выпускной работы студентов. Спектакль не нуждается в снисхождении. Он стоит выше обычного уровня выпускных работ театральных школ в мирное время. При всех недостатках спектакля в нем есть цельность замысла и исполнения, и — может быть, самое главное — в нем живет настоящая творческая серьезность.

В одном из антрактов мы прошли за кулисы. Я ожидал увидеть обычную картину школьных выпускных спектаклей:

лихорадочный воздух кулис, веселые голоса, возбужденные лица. Для этого были основания. Публика принимала спектакль хорошо и отвечала аплодисментами на удачные сцены и реплики. Но неожиданно за кулисами мы попали в атмосферу странной тишины: нас обступили молодые актеры, молчаливые, с серьезными, встревоженными лицами. Печать этой серьезности — я бы сказал, творческой истовости, с какой исполнители относились к своей работе, — лежала на всем спектакле. Она и придала ему значительность. И думается, она пришла к школьному коллективу от того, что принес с собой этот суровый, героический год в жизни народа.