А за этими великими Гамлетами стояло множество маленьких полувоплощенных Гамлетов, которые смотрели больше в прошлое, чем в сегодняшний день, и поэтому не получили такой долгой исторической жизни. Этих героев с недосказанной духовной биографией Гамлета создавали не только безвестные исполнители, люди небольшого дарования, но и актеры, оставившие громкое имя в летописях русской сцены, такие, как Каратыгин, Милославский, Южин, Юрьев. Несмотря на талант этих артистов, их Гамлеты оставались только театральными персонажами, они не становились властителями дум своего времени. Это были скорее неудачные претенденты на престол, чем люди, которые носили в себе совесть человечества.

Но даже и такие неполноценные Гамлеты волновали современников, вызывали в зрительном зале горячий, хотя и минутный, отклик. В русской жизни была такая полоса, когда появление на театральных подмостках чуть ли не любого актера, одетого в традиционный черный костюм Гамлета, уже привлекало пристальное внимание публики и порождало целую журнальную литературу, как это было со Славиным во времена Аполлона Григорьева или с Россовым в начале XX столетия. Гамлеты этих актеров не представляли самостоятельного интереса. Но в свое время и на их долю выпала часть тех восторгов и рукоплесканий, которые неизменно вызывало у русской публики появление на театральных подмостках человека в плаще датского принца.

Повышенный интерес к Гамлету в России по сравнению с остальными героями шекспировских трагедий давно привлекал внимание наблюдателей русской жизни. В критической литературе не раз делались попытки объяснить исключительное положение, которое занял Гамлет в истории отечественной сцены. Наиболее устойчивым из этих объяснений оказалась версия, выдвинутая Тургеневым в его речи о Гамлете и Дон Кихоте.

Тургенев считал, что в Гамлете нашел классическое воплощение тип современного человека, проникнутого скептицизмом, занятого самоанализом, сомневающегося во всем, в том числе и в самом себе. Тургенев видел в Гамлете прежде всего — начало эгоистическое, бесплодное. Погруженный в свои душевные противоречия и переживания, тургеневский Гамлет не способен к действию. Он только взвешивает и размышляет, выясняя свои собственные сложные отношения к окружающей действительности. Для Тургенева Гамлеты, в противоположность Дон Кихотам, — осуждены на неподвижность. Мысль и воля разъединились в них. Тургенев не отказывает им в своеобразном пафосе. Но это всегда мефистофельский пафос, пафос отрицания и разрушения. Поэтому они проходят в жизни бесследно, ничего не созидая, не оставляя за собой «дела».

Именно такой Гамлет, по мнению Тургенева, был близок русскому зрителю 40 – 60‑х годов. Именно этими чертами гамлетовского характера он объяснял поразительный успех шекспировской трагедии у русской публики того времени.

Конечно, Тургенев был глубоко не прав в характеристике самого Гамлета и тех сложных отношений, которые установились у шекспировского героя с русским зрителем.

В портрете Гамлета, набросанном тургеневской кистью, преобладали черты явно полемические. Тургенев писал его в пору самых острых своих разногласий с лагерем революционных демократов. Раздражение, которое в ту пору вызывали в нем Чернышевский, Добролюбов и стоявшее за ними новое поколение разночинцев, Тургенев перенес и на Гамлета. Он использовал образ шекспировского героя для скрытой полемики с новой редакцией «Современника». Об этом говорит весь тон статьи, запальчивый и явно тенденциозный по отношению к Гамлету. Для Тургенева это — не литературный герой, но родоначальник современных «нигилистов», сегодняшний идейный противник, которого нужно развенчать в глазах общества.

В последующие два года, в процессе работы над романом «Отцы и дети», Тургенев многое пересмотрит в своих отношениях к поколению Базаровых. Писатель снимет многие свои обвинения по его адресу. Но к Гамлету он уже не вернется. Шекспировский герой на русской почве останется развенчанным таким авторитетом, как создатель Рудина и Базарова. В тургеневском варианте он войдет в литературный обиход и обозначит своим именем («гамлетизм») целое общественное явление, не имеющее никакого касательства к шекспировскому герою и к его действительной роли в духовной жизни русского общества.

Искаженный образ русского Гамлета, превращенного Тургеневым в бездеятельного и бесплодного себялюбца, вечно сомневающегося в себе и во всем окружающем, — это подобие «лишнего человека» — станет каноническим. Он перейдет на страницы учебников литературы и толстых книг. Западноевропейские исследователи будут ссылаться на него, как на специфически русское решение гамлетовской темы, как это сделает Брандес в своей книге о Шекспире.

На самом же деле русский Гамлет, каким его знала сцена и несколько поколений зрителей, имел очень мало общего с полемическим портретом, который был написан Тургеневым. А по многим своим признакам он даже составлял его прямую противоположность. Особенно ярко это видно на примере с Мочаловым — родоначальником всех русских Гамлетов, игра которого в шекспировской трагедии подробно описана таким достоверным свидетелем, как Белинский.

В мочаловском Гамлете не было ничего от бездеятельного скептического героя. Он был весь — движение, весь — действие. Со страниц статьи Белинского его образ возникает как огненный вихрь, все сметающий на своем пути.

У мочаловского Гамлета, как у всех людей, бывают моменты душевной слабости, горьких раздумий о жизни. Но даже в самые тяжелые для себя минуты он не выходит из боя, не выпускает оружия из рук, не прекращает наносить удары своим противникам. Он разит их словом, как острием шпаги, загоняет их в ловушки, устраивает им очные ставки, идет за ними по пятам, не переводя дыхания, разгадывая их планы, заставляя их до конца обнажить свои черные души.

Этот Гамлет живет с удесятеренной силой. Если он негодует на самого себя, если он упрекает себя в том, что еще не отомстил за совершенное злодейство, — то он делает это не потому, что медлит, но потому, что спешит. Ему кажется, что каждый день, каждый час, каждая минута уносят от него возможность мщения. Скорей! — торопит его внутренний голос. Еще немного — и будет поздно, враг найдет лазейку, ускользнет от твоей карающей руки, обманет твою проницательность, нанесет тебе последний смертельный удар!

В самой гибели Гамлета нет свидетельства его слабости, его душевной раздвоенности, его трагической ошибки, как до сих пор еще думают многие исследователи. Гибель трагического героя составляла не «вину», а историческую беду всех Гамлетов старого мира. Силы, которые они вызывали на бой, оказывались слишком значительными, чтобы они могли рассчитывать уцелеть, выйти живыми из борьбы. Но историческая беда Гамлета не снижает его подвига. Герой, который не щадит своей жизни, чтобы избавить человечество от духовной проказы, не заслуживает упрека в разладе с самим собой, в скептицизме или в том, что мысль убила в нем волю к действию.

Не был русский Гамлет и эгоистом, который живет для самого себя и рассматривает весь мир как зеркало для созерцания своего «я», как утверждал Тургенев. Тот же мочаловский Гамлет страдал не за себя, но за все человечество. Его сердцу было близко все, что совершается в мире. В самой ненависти, которую он испытывал к своим врагам, погрязшим в бездне лжи, коварства и разврата, горел тот же огонь великой любви к людям, очистительный огонь, истребляющий все, тронутое тлением и душевной слабостью.

Конечно, только поэтому Белинский и его друзья увидели в мочаловском Гамлете своего единомышленника, существо, поразительно близкое им по крови и по духу.

Но ведь таким появляется Гамлет перед нами и у самого Шекспира, если не смотреть на него предвзятыми глазами комментаторов. Гамлет — единственный из героев английского драматурга, все помыслы которого направлены на изменение мира, на очищение его от духовной скверны. Только для этой задачи он и существует в трагедии. О распавшейся связи времен, которую он должен восстановить, Гамлет говорит в самом начале драмы. Эти слова становятся его девизом и определяют его путь в трагедии, путь упорной, беспощадной борьбы, со взлетами и падениями, со вспышками радости и разочарования, с раздумьями и взрывами ярости и гнева.