В сцене на кладбище самойловский Гамлет стремительно идет навстречу Лаэрту, протягивая к нему руки, словно для того, чтобы обнять его и прижать к своей груди. И острая боль глубоко раненного любящего сердца звучит в голосе Самойлова, когда он горестно укоряет Лаэрта:

«Зачем вы так обходитесь со мной?

Я вас всегда любил».

Эти слова Самойлов выделяет в тексте роли. Он их не произносит громким голосом, но они звучат как крик сердца — с такой неподдельной искренностью произносит их актер.

Таким же доверчивым остается самойловский Гамлет и в сцене турнира. Свое обращение к Лаэрту перед началом поединка он произносит задушевным тоном. Это — не простая учтивость с его стороны, не ритуал придворного турнира, как обычно трактуют в театрах это место трагедии. Здесь каждое слово идет от души самойловского Гамлета, выражает его подлинные чувства. Это словесное вступление к поединку превращается у Самойлова в трогательное объяснение со своим другом после тяжелой ссоры. С какой-то бережностью он строит фразы этого вступления, как будто боясь случайным словом или неосторожной интонацией задеть самолюбие Лаэрта.

Во время поединка Гамлет Самойлова ждет предательской выходки от кого угодно — от короля, от любого из придворных, наблюдающих схватку прославленных фехтовальщиков, но только не от Лаэрта. Отражая удары его шпаги, Самойлов не упускает из поля своего наблюдения всего, что совершается вокруг него, быстрым как молния взглядом окидывая всех присутствующих на турнире. Но для Лаэрта и здесь у него остается только взгляд братской любви и дружбы.

Бедный Гамлет не подозревает в этот момент, что самое худшее предательство, самое последнее коварство ждет его впереди и что его доверчивая любовь к Лаэрту будет стоить ему жизни.

Таким образом, если искать трагическую вину Гамлета или его трагическую «ошибку», послужившую причиной его гибели, — то в самойловской трактовке она заключается не в бездеятельности Гамлета, не в его нерешительности, как думают многие комментаторы шекспировской трагедии о датском принце. Гамлета Самойлова приводит к гибели его чрезмерная доверчивость к людям.

Нам жаль Гамлета, жаль, что так неосторожно он поверил в честность и благородство Лаэрта. Жизнь в Эльсинорском замке должна была научить его большей осмотрительности. И вместе с тем какая прекрасная черта в нем это неутраченное чувство доверия к людям, эта его способность, несмотря ни на что, безраздельно отдаваться своему чувству. В этой черте, с такой полнотой воплощенной в игре Самойлова, сказывается душевная щедрость Гамлета, его человечность, сила его духа.

Среди русских Гамлетов, ведущих свою родословную от Мочалова, как мы видели, были самые разнообразные, в том числе мстительные, грозные, которые приходили в мир «опоясанные бурей», с карающим мечом в руках. Вместе с Самойловым на сцене появился светлый человечный Гамлет, Гамлет милосердный, как хотелось бы его назвать. Он беспощаден в своей борьбе с темными силами мира, и в то же время в нем живет милосердие к тем людям, у которых сохранилась в душе хотя бы искра живого человеческого чувства. «Я должен быть жестоким только для того, чтобы быть добрым», — говорит о себе шекспировский Гамлет. Никому из известных нам Гамлетов не подходят так эти слова, как к самойловскому герою. Он действительно добрый — этот непримиримый враг людской низости, этот неутомимый целитель человеческих недугов, героически принявший на себя почти непосильную миссию восстановить нарушенный нравственный порядок в мире.

Образ самойловского Гамлета в Театре имени Маяковского создается не только игрой актера. Он находит своеобразное воплощение во всем строе этого талантливого спектакля.

И здесь прежде всего необходимо отметить его постановочно-декоративную сторону, играющую такую важную роль в раскрытии темы самойловского Гамлета.

Это — один из тех редких случаев в театре, когда декорации с такой исчерпывающей полнотой участвуют в развитии основного конфликта трагедии. В них творческий замысел режиссера Н. Охлопкова и первоклассное мастерство художника В. Рындина слились в органическом единстве и создали замечательный по своей пластической выразительности образ шекспировской эпохи, образ того жестокого века, в котором пришлось жить, действовать и страдать Гамлету.

Во всех статьях и рецензиях, посвященных постановке Н. Охлопкова, много говорилось о движущихся железных воротах, которые составляют постоянную динамическую «рамку» спектакля. И действительно, они играют большую роль в создании всей его атмосферы.

Эти ворота выдвинуты на первый план сцены и в начале представления стоят закрытыми, тускло поблескивая своими массивными коваными гранями. Время от времени они медленно распахиваются, приведенные в движение скрытым механизмом, и снова закрываются, отмечая смену отдельных явлений и картин. Иногда действие спектакля идет перед закрытыми воротами, и тогда в их кованой непроницаемой поверхности неожиданно обнаруживаются потайные двери или слуховые окна. А в сцене «Мышеловки» на воротах поднимаются литые щиты, и они превращаются в своего рода «улей» с маленькими ложами, в которых размещаются король, королева и свита.

Но эти «ворота» в постановке Охлопкова не являются только остроумно найденным приемом, позволяющим производить быструю смену многочисленных картин и явлений шекспировской трагедии. Они выполняют и более серьезное образное назначение в спектакле. Каждый раз, когда они приходят в движение, кажется, что это сама история раскрывает перед нами свои массивные кованые двери и через них мы проникаем в далекое прошлое, каким-то чудесным уэллсовским способом становимся живыми свидетелями трагических событий, разыгравшихся много веков тому назад. В то же время они воспринимаются и как самые реальные ворота в крепостных стенах Эльсинорского замка. От них веет холодом средневековья, еще не отступившего окончательно в прошлое. Мрачные, тяжелые, неумолимые в своем мерном движении, они говорят о веке вражды и междоусобиц, о жизни, полной тревог и опасностей, подстерегающих людей, о духе раздора, царящем в мире.

Ту же тему развивают режиссер и художник во всех декорациях спектакля и в обстановке отдельных картин. Они оперируют крупными, массивными формами, размещая их в пространстве всей сцены, раздвинутой до возможных пределов вширь и ввысь.

Пустынные дворцовые залы с потолком, уходящим под колосники, со стенами, теряющимися в сумраке кулис. Открытая площадка замка на фоне ночного неба и дикого пейзажа с хаотическим нагромождением скал. Высокие сводчатые галереи с лесом колонн. И всюду — железо, как своеобразный декоративный лейтмотив спектакля. Железные ворота, железные решетки различных форм и фактур, опускающиеся сверху во все зеркало сцены, то черно-матовые в строгом чугунном рисунке, то сверкающие, как чешуя, то отливающие темно-стальным блеском.

Все в декорациях и в самой фактуре материала, из которого они сработаны, создает ощущение массивного, мрачного, неприспособленного для человеческого жилья. Неуютно в этом огромном, холодном, неустроенном мире, окружающем Гамлета. Все здесь чуждо и враждебно ему. Кажется, что в этих пустынных залах, галереях и переходах, разделенных чугунными и стальными решетками, всегда свистит ледяной ветер, проносящийся над башнями Эльсинорской крепости…

Не всегда Охлопков остается в границах строгого мужественного стиля, характерного для этой его новой постановки. Не все эпизоды трагедии нашли у режиссера точное сценическое решение. Но отдельные недочеты режиссерской работы остаются только несущественными деталями в превосходно скомпонованном спектакле, которому суждено занять свое самостоятельное место в истории шекспировского «Гамлета» на русской сцене.