– А-а-а!

– О-о-о!

Мартын уснул под утро и спал, как всегда, беспробудно. И проспал бы, наверное, до вечера, если бы его не разбудил настойчивый звонок в дверь. Он открыл глаза. В комнате был идеальный порядок. В шкафчике за стеклом блестели чисто вымытые фужеры. На стуле лежало аккуратно сложенное чистое белье: трусы и майка. На спинке – спортивный костюм.

Из кухни доносился соблазнительный запах кофе. Раздался Лялин голос:

– Откроешь?

– Ага!

Мартын встал, натянул необходимое, подошел к двери.

– Телеграмма. Распишитесь, пожалуйста. Извините, что раз будила. Женщина средних лет протянула бланк на эбонитовой пластинке и химический карандаш. Мартын поблагодарил и расписался. Из кухни вышла одетая-умытая-причесанная Ляля с хлебной доской, превращенной в Подносик. На доске стояла чашка с кофе.

– Ложись, – улыбнулась Ляля и произнесла театрально:

– Кофе в постель!

Мартын развернул телеграфный бланк. Прочел телеграмму, сидя на кровати.

– Ты иди, Ляля, спасибо, – сказал он. – Я кофе не буду. Мне надо побыть одному.

Когда она ушла, прочитал еще раз всего два слова: «Поздравляю Дзинтра».

Повалился на кровать и зарыдал в голос, как обиженный ребенок.

Военная форма украшает мужчину. В особенности – морская. В особенности – офицерская. В особенности – форма старшего офицера, где на золотом погоне не один, а два черных просвета. Что и говорить, хорош был Мартын в новенькой шинели, в фуражке с дубовыми листьями на козырьке, с майорской звездой на двухпросветном погоне. Невольно заглядывался на свое отражение в витринных стеклах молодой капитан третьего ранга, шагая по до боли знакомым улицам латвийского городка. Однако, справедливости ради, надо заметить, что и гражданская одежда может придавать мужчине обаяния. Если это, например, короткая, пригнанная по фигуре дубленка светло-бежевого цвета, модные туфли на толстой микропоре – и все это при непокрытой голове, поскольку шапку заменяет мощная копна черных волос, умело организованная парикмахером. А если этот комплект дополняют светлые, под цвет дубленки, кожаные перчатки, и рука в такой элегантной перчатке сжимает букет дорогих по зимнему времени роз, то можно смело утверждать, что по внешним, по крайней мере, кондициям такой штатский пижон не уступит бравому морскому офицеру. Бравый же морской офицер и не участвует в состязании, напротив, он тушуется, он почему-то уверен, что кавказец направляется именно к Дзинтре, хотя в подъезде, ведь не одна квартира, а, по крайней мере, – двадцать, и кто скажет, сколько здесь проживает прекрасных дам, достойных мужского внимания, подкрепленного цветами. Но для чего-то существует же интуиция, она объясняется с разумом чувствительными сердечными толчками, вот она и подсказала, что этот сын гор явился в прибалтийский край специально для того, чтобы спутать Мартыну карты, словно джокер, заигравший против него. Вот и не зашел Мартын в знакомый подъезд, говоря себе, что, если потеряно все, то следует сохранить хотя бы собственное достоинство. И проплыл мимо душка-моряк, и долго дрейфовал по узким улицам, пока ноги не вынесли его к заветному кафе «Кая», с которого началась его личная жизнь, такая прекрасная, такая бурная и такая короткая. Все, как прежде: вежливый гардеробщик, приглушенный свет в зале, томная музыка. А вот и столик, где сидели они в тот памятный вечер с корабельным механиком Колей Зайцевым. Здесь свободно? Свободно. Очень хорошо. Коля теперь на Севере, «флажок» – флагманский механик. А вон тот столик, тот самый столик, к которому он подошел, и Дзинтра поднялась ему навстречу.

А вот… показалось?

Нет, не показалось.

Вот и Дзинтра

Направляется к столику после танца.

В сопровождении…

Зажгли свет, засновали официанты, все прояснилось.

Подходит к столу с легкой улыбкой.

С хорошо знакомой легкой улыбкой.

Таинственной и открытой одновременно.

И ждет, пока ей отодвинут стул.

И стул ей отодвигают.

Галантно.

Сверкая неотразимой улыбкой.

Показывая ряд крепких белоснежных зубов под аккуратными черными усиками.

Склонив красивую голову с буйной шевелюрой, даже зимой заменяющей шапку.

Однако, не долго, не долго посидел кавалер рядом со своей дамой. Выпили. Поел мясного и поднялся, чтобы выйти. Что же это, куда же ты, красавец? Ведь, курить можно и за столиком. Стильные пепельницы из цветного стекла красноречиво об этом говорят. В туалет? Просто в туалет, или поправить что-нибудь на себе, и без того безукоризненное?

Ушел.

Вдруг страшно захотелось подойти, начать все с начала. Можно вас? Да, пожалуйста. В Латвии женщины всегда говорят «пожалуйста»: «да, пожалуйста», «что, пожалуйста», «где, пожалуйста»… Мартын встал. И, наконец, встретился с ней глазами. Взгляд Дзинтры был суров и печален. Она совершенно определенно отрицательно покачала головой.

Делать здесь после этого было нечего. Мартын уехал ночным поездом.

Через три года Ляля забеременела. У нее были какие-то проблемы по женской части, что-то, связанное с прежней супружеской жизнью. Три года она избегала беременности, а тут решила рискнуть.

– Хочу ребеночка, – заявила она Мартыну. И пояснила. – Мальчика. Или девочку.

– Тебе же нельзя по здоровью, сама говорила. Ляля засмеялась и привела сокрушительный довод:

– Если нельзя, но очень хочется, то можно.

Это было расхожая шутка, запущенная на шестнадцатой полосе «Литературной газеты». Она каталась среди людей, как биллиардный шар, отскакивая от одного борта к другому, и, наконец, нашла свою лузу.

– Рожу ребеночка, – мечтательно говорила Ляля, и мы с тобой поженимся.

Мартын не возражал. Он и раньше делал ей предложение. Неоднократно делал. Желал определенности. Но Ляля не соглашалась.

– Не любишь ты меня, – грустно говорила она, запуская руку в редеющую рыжую шевелюру. – А вот будет у нас общий ребеночек – полюбишь. – Потом мечтательно уточняла: – Мальчик. Или девочка.

– Почему же не люблю? – сопротивлялся Мартын, слегка раздражаясь.

– Не знаю, – пожимала плечами Ляля. – Объяснить не могу. Но чувствую.

А тут повеселела, стала ходить в женскую консультацию, жизнь наполнилась.

А на службе у Мартына начались неприятности. И неприятности эти были связаны не с поведением Мартына, не с его офицерскими качествами и уж конечно не со специальной подготовкой. Мартын прочно закрепил за собой почетное прозвище «мамонта нарезной артиллерии», это была его вотчина, его кровная тема, в которой он разбирался едва ли не лучше всех на флоте. Дело заключалось в интенсивном упразднении самой нарезной артиллерии, замене везде, где только можно, пушек ракетами. Переучиваться Мартыну было поздно. Училища выпускали молодых ракетчиков, по этому направлению в штабах открывались новые должности. Новые открывались, а старые сокращались. Попал под сокращение и капитан третьего ранга Мартын Зайцев.

– Ну что, мамонт нарезной артилолерии, – сказал ему начальник отдела. – Сокращают тебя, как ни прискорбно. С первого марта ликвидируют штатную единицу, три месяца будешь за штатом, выполнять отдельные поручения и проходить медкомиссию. Так что готовься, подыскивай работу.

– Есть, – грустно отозвался Мартын.

– А пока придется съездить в командировку. Принято решение часть эскадренных миноносцев пустить под пресс, а часть затопить, используя в качестве мишеней для ракетных стрельб. Тебе придется обеспечивать одно такое затопление. Инструктаж получишь у флагарта и у начальника штаба. Твоя главная задача – безопасность личного состава.