— Присаживайся, милая. Мы вот тут как раз к водным процедурам переходим…
И такой довольный вид, будто произнес просто шутку месяца, я скривилась, наверное, потому что Он резко поднялся и спросил:
— Что-то случилось?
— Ну, даже не знаю. Пока нет. Сняла тебе квартиру. Привезла ключи.
— Квартиру? Вот это да… Неужели я так тебе надоел.
Смотрит обиженно. На нем рыжий замшевый пиджак, белесые джинсы с дорогостоящим эффектом потертости, начищенные ботинки, на шее — полосатый шелковый шарф.
Мне нечего ему ответить. У меня вообще нет сейчас ответа на вопросы, которые думающие люди могли бы мне задать. Зато есть твердая уверенность, что я делаю то, что должна. Какие-то такие буддистские принципы: делай, что должен, и будь, что будет.
Как-то все это у меня связалось в голове в единое целое, и мой Алеша, и моя несомненная вина перед ним, и эта девочка, и ребенок внтури. Его ребенок.
И еще я странно чувствовала себя живой. Впервые за долгие годы — чувствовала себя живой, и это оказалось много-много лучше, чем быть мертвой, как я привыкла, оказывается.
— Разумеется, не надоел. Просто не думаю, что мы можем себе позволить при Алеше…
— Перестань! Алеша — взрослый мужик, ему двадцать пять лет!
— Я знаю. Спасибо, что напомнил, конечно.
Вынимаю из сумки зачем-то ключи, превосходная квартира, станция метро "Первомайская", рядом Измайловский парк, гуляй — не хочу. Он и не хочет, выламывает правую бровь и холодно говорит:
— Это тебе спасибо за заботу, дорогая. Если позволишь, встретимся в конце дня и все оговорим. Мы просто уже убегаем, заказчик ждет…
Художник Лизунов изящно привстает и делает призывный жест в сторону официантки, девушки с очень загорелым лицом.
— Посчитайте нам, любезная, — улыбается, обнажая желтоватые крепкие зубы.
Через два часа с Эвой, бывшей эстонкой, сидим в "Болоньезе" на Дмитровке и ждем огромную пиццу с названием Катманду или как там принято называть огромные пиццы, пьем красное вино из четырехугольных стройных стаканов и разговариваем. Я пытаюсь успокоиться, ломаю сигарету в пепельнице, Эва меня успокаивает. Умеет. Беседа ни о чем — прекрасное успокоительное.
Она рассказывает:
— Еду вчера в такси. В кожаных прекрасных штанах своих еду и шубе. Помнишь мои кожаные штаны? Сидят, как перчатка. Водитель, такой шустрый паренек в кепке, говорит: "А я вот своей бабе тоже кожаные штанцы недавно справил. И шубу не позабыл". Я ему отвечаю: "Рада за вас". А он: "Нет, ты что, не веришь, в натуре? Да бля буду, справил! Моей бабе все достается — как с куста! Бабла хочешь — как с куста! Тачку хочешь — как с куста! Шубу — как с куста! Штанов кожаных вот захотела — как с куста!" И всю дорогу он это балаболил безостановочно: "как с куста, как с куста, моя баба — как с куста". Доехали до нужного места, я спрашиваю: "Сколько вам обязана?", а он отвечает бодро: "Двести пятьдесят рубликов — как с куста!"
— Таксисты — это да, — соглашаюсь я. Приносят пиццу, варварски объедаю сверху сыр, помидоры и оливки, Эва радуется большому куску, следующую историю рассказываю уже я.
— Помнишь, в прошлом году снегопады были дикие, выехать на автомобиле было нереально, не ходил никакой транспорт и все передвигались пешком? Так вот, и я передвигалась пешком, так замучилась, что просто лечь в сугроб и плакать, и тут неожиданно катит одинокое такси. Ну я, понятно, к нему. Долетаю, устраиваюсь на переднем сиденье, и даже как-то со стоном говорю: "Любые деньги." Таксист, такой усатый дядька, тип токаря, отвечает: "Мне лишнего не надо". И мы едем. Проезжаем мимо какой-то частной клиники, там светится огнями вывеска: "Врач-андролог". Таксист спрашивает: "Вот что ведь за ерунда такая, навыдумывали новых слов! Андролог какой-то. Терапевт — понимаю. Хирург — понимаю. Даже окулист — понимаю. Андролог — не понимаю!" Я, исполненная благодарности за чудесное спасение из снегов, приветливо объясняю: "Андролог — это специалист по болезням мужчин. От греческого слова "андрос" — мужчина. Вот имя Андрей — означает мужественный. " Ну или что-то такое говорю, вполне миссионерское. Дядька улыбается в усы и интересуется дальше: "Ага, а вот к примеру Павел я. Это что же такое будет по-вашему, по-гречески?" "По-гречески, — говорю, — не знаю, это вообще латинское имя, значит — "маленький". Дядька прямо даже ехать перестал. "Что же это такое, — сердито говорит, — сразу маленький? Никто, — сердито говорит, — ещё не жаловался!" И давай копаться в бардачке. Минуту копается. Две копается. Три копается. Выбрасывает оттуда какие-то странные вещи. Тряпки и полупустые бутылки, не исключено, что с горючей смесью. Коктейль Молотов-Риббентроп. Просто свирепеет на глазах, ну… Я очень испугалась. Сто пятьдесят рублей ему оставила на сиденье, и выскочила. В снега.
— Так бывает, — авторитетно говорит Эва, — не договорились просто… Помнишь, у нас в школе был такой странный предмет — этика и психология семейной жизни, и мы там разбивались на пары и имитировали ссоры, примирения, выяснения отношений… Разговоры с таксистами… Слесарями домоуправления… Плохо нас научили, вот в чем дело…
Мы с настоящей художницей Н. выпиваем красного вина из четырехугольных стройных стаканов, доедаем пиццу и заказываем кофе с коньяком. Действительно, ведь был такой странный предмет — Этика и психология семейной жизни, сокращенно Этика. И еще один странный предмет — Начальная Военная Подготовка, сокращенно НВП.
Из курса НВП я запомнила: "Среди солдат бытует поговорка: себя в бою не пощади, а командира спаси", а из Этики — значительно больше. Правда, преподавание такого важного для любого девятиклассника предмета велось несколько хаотично. Педагогом была назначена непопулярная учительница обществоведения, дважды разведенная сутулая женщина с нервно поджатыми тонкими губами. Таким тонким губам хорошо удаются слова со свистящими согласными, например "ссоль и ссахар по вкусссу". Такие тонкие губы обычно облизывают раз в две минуты, языком хищным, нередко раздвоенным. Да и имя педагога было какое-то непривлекательное, типа Жаклин Юрьевна Новобуева, сокращенно ЖЮН.
К организации занятий она подошла профессионально, наговаривать не стану. Более того — с большим педагогическим задором и чисто женской смекалкой.
Весь цикл из скольки-то там уроков, допустим, тридцати, она разбила на две равные половины. Первую полностью посвятила чтению вслух без выражения "Плахи" Чингиза Айтматова, а вторую — разъяснению понятия "дисморфофобия". С выражением.
Именно поэтому я хорошо ориентируюсь в творчестве Айтматова и превосходно разбираюсь в видах дисморфофобий — болезненных представлениях о личном уродстве, причем конкретно какой-то отдельной части тела — ушей, носа, ну что там еще, пальцев ног.
Трудно сказать, чем именно руководствовалась Жаклин Юрьевна, методично описывая нелепые случаи увлечения девочек собственным предельно отвратительным левым глазом или подколенной ямкой, я вообще хотела сказать не об этом. На одном из уроков тонким плачущим голосом учительница зачитала нам буквально следующее: "В один прекрасный день дисморфофобия исчезнет самостоятельно, когда мальчик неожиданно скажет девочке, что она — самая красивая на свете!.." Такое вот было дано заключение.
Долгие годы меня просто завораживала эта фраза. Дело в том, что мне никто не говорил этой фразы. Про самую красивую на свете. Всякое иное разное говорили. А вот так незатейливо — нет. Какое-то время я даже сильно расстраивалась. Потом перестала.
— Эва, — спрашиваю я бывшую эстонку, — а вот что ты желаешь услышать в свой адрес? Для полного обольщения? Какие слова тебя заставляют немедленно начать полюблять вот этого конкретного человека?
Эва задумывается. Пьет кофе с коньяком маленькими глотками. Отвечает мечтательно: