Но скоро подольская милиция, несмотря на протесты населения, категорически запретила нам эти «дикие» маршруты. Что делать, как быть? И мы решили рассказать про нашу работу заместителю директора по эксплуатации товарищу Аврасину — умному, толковому человеку. Он выслушал нас и учел всю выгоду работы в Подольске, так как в Москве по-прежнему делать было нечего. Аврасин съездил в Подольск и там в горисполкоме договорился о нашей работе.

Теперь уже в Подольск официально откомандировывалось десять машин московского такси. У вокзала была организована стоянка, на которой по очереди пассажиры садились в такси. В деревнях и поселках, куда мы ездили, тоже не было недостатка в пассажирах, так как молва о курсирующих такси быстро распространилась по всему району и нас везде ждали с нетерпением.

Хочу упомянуть об одном своем товарище — Павле Эпштейне, с которым в паре я работал на этих подольских маршрутах. После работы мы и в Москву возвращались вдвоем, так сказать, на всякий случай подстраховывали друг друга. Если случится поломка, вдвоем ее можно быстрее устранить. Так мы проработали до субботы 21 июня 1941 года.

В понедельник 23 июня Павел Эпштейн ушел на фронт. Он прошел путь от Москвы до Праги. После войны Павел вернулся на родину кавалером почетного ордена Чехословацкой Социалистической Республики. Он снова поступил работать на такси, мы и сейчас с ним очень дружны и часто на досуге вспоминаем «дикие» подольские маршруты.

В частности, припоминаем и такую комическую сценку, которая имела место на стоянке такси у привокзальной площади города Подольска.

Зима в том году была довольно суровой. Мы с Павлом в Подольск приехали с некоторым опозданием.

Вся привокзальная площадь кишела народом, который ждал какого-нибудь транспорта, чтобы подъехать. Как выяснилось, автобусы в тот день совсем не выходили в рейсы. Толпа штурмом взяла наши автомобили, и мгновенно в машины понабивалось по пять и даже по шесть человек. Но мы всегда строго придерживались правил эксплуатации, возили только, как положено, по четыре пассажира.

А когда мы проделали этот отсев и только хотели тронуться в путь, как сквозь толпу к машинам, энергично работая локтями и с криком: «Я первая!» — пробралась шустрая старуха в овчинной шубе, валенках и в огромной шерстяной шали с кистями.

Протиснувшись вплотную к дверце моей кабины, она взмолилась:

— Сынок, мне до Лукошкина, я вас два часа ждала. Меня сын поставил здесь на остановке и сказал: «Жди, мама, придет легковая машина, садись в нее, и тебя довезут до дома», — а сам ушел. Ему на работу надо.

— А где же ты была, бабушка, когда мы подъехали? — спросил я.

— Погреться уходила, сынок, погреться.

— Придется, бабуся, подождать другую машину, в наших места нет. И тут старуху точно оса ужалила, она выскочила на шоссе и, широко раскинув руки, крикнула:

— Или сажай, или дави. Мне домой надобно, там внуки малолетние оставлены.

Поняв, что упрямую старуху не уговоришь, мы с Павлом стали просить пассажиров уступить место бабке. Но никому не хотелось выходить из машины. Все наотрез отказались. Положение оказалось безвыходным; не желая обижать старую женщину, я рискнул посадить ее пятым пассажиром. Молодой человек, который сидел со мной рядом, пересел на заднее сиденье, уступив место старухе.

В Подольске у нас был такой порядок: каждый пассажир платил за проезд вперед. Когда я бабке предложил оплатить проезд, она наотрез отказалась это сделать, заявив:

— Деньги получишь и меня середь дороги высадишь, знаю я вас, шоферов.

В дороге она успокоилась, стала желать мне доброго здоровья, но деньги отдала только тогда, когда приехала в родную деревню Лукошкино.

Война ворвалась в наш советский дом и нарушила мирную жизнь. Все перестраивалось на военный лад. Уже в первые дни войны к нам пришла печальная весть: на фронте погиб один из передовых наших шоферов — мастер-водитель коммунист Серафим Кочегаров.

Прямым попаданием бомбы был разбит десятый таксомоторный парк.

Один за другим стали ликвидироваться таксомоторные парки. Фронт требовал людей и машин. В конце концов к весне 1942 года остался только один — третий парк, в котором было тридцать — сорок машин, работающих в основном по нарядам учреждений.

Большая партия автомобилей ЗИС-101 была поставлена на консервацию, так как, по мнению специалистов, эти машины ввиду плохой проходимости не годились для фронтовых дорог. Большое количество машин ушло на восток.

На «эмках» в Москве остались работать водителями в основном женщины да немного мужчин, которые по возрасту или по болезни не подлежали призыву в армию. В число последних попал и я.

За двенадцать лет работы шофером я не только хорошо овладел искусством вождения, но и отлично освоил сборку и ремонт автомобилей. Последнее-то и пригодилось теперь, когда я работал в третьем парке. Из старья мы собирали машины, которые использовались на линиях, а все остальные мало-мальски приличные автомобили отправлялись на фронт.

Работы было много. Не хватало дня — оставались на ночь.

Как-то подошел ко мне начальник эксплуатации Илья Ильич Жорин и спросил:

— Как у вас, товарищ Рыжиков, с военным делом?

Я пояснил, что имею нестроевую.

— Зайдите ко мне завтра утром.

Я пришел. Он привел меня к директору парка товарищу Стриженову и сказал:

— Вот этому товарищу нужно отдать броню шофера Виноградова, тот пьянствует и бездельничает, а этот хорошо работает.

Так я прочно был закреплен на работу в прифронтовой Москве.

Я продолжал работать на такси, если только можно их было назвать так.

После закрытия третьего таксомоторного парка нас передали в автобусный парк на Дружинниковской улице, где мы простояли до зимы 1943 года, а после этого перекочевали на Авиамоторную улицу, где просуществовали до конца войны.

Итак, я продолжал нести трудовую вахту таксиста в суровой военной Москве.

…У ворот гаража стояла большая толпа пассажиров. Все ждали такси. Я посадил женщину, которая попросила заехать на Метростроевскую улицу, взять двух детей, домашние вещи и отвезти все это в подмосковный поселок.

Если вы когда-нибудь ездили по Егорьевскому шоссе, то, конечно, знаете, что этот поселок отделяет открытая низина, по которой протекает маленькая речушка Пехорка. Через нее был переброшен небольшой деревянный мост. Если встать на него и посмотреть вперед, то можно увидеть небольшой лесок.

День выдался очень жарким. Я вел машину по совершенно безлюдному шоссе. Казалось, что все живое попряталось. Только там, в придорожном сосновом лесочке, кипела жизнь. В то суровое время там стояла воинская часть, и люди в защитных гимнастерках сновали взад и вперед.

Я стал спускаться к реке. Впереди по обочине шоссе медленно шел человек, в темном пиджаке и таких же брюках навыпуск, на голове у него был белый летний картуз. Под мышкой он держал книгу. Так как Егорьевское шоссе очень узкое, то я дал сигнал. Человек отошел на самый край обочины и остановился. Он внимательно рассматривал нас. Переехав мост, я поднялся в поселок (здесь шоссе делало поворот влево) и метров через двести остановился у места назначения.

Моя пассажирка привезла своих детишек к бабушке. Хозяйка предложила мне стакан холодного молока, я с большим удовольствием выпил его и, рассчитавшись с клиенткой, отправился в обратный путь.

Вынырнув из-за поворота к реке, я увидел на мосту того самого человека в белом картузе. Он, высоко подняв голову, на уровне своих глаз держал книгу. Заслышав шум приближающегося автомобиля, он поспешно ее захлопнул и медленно пошел по обочине. Когда я оказался на мосту и посмотрел с него в ту сторону, куда смотрел человек с книгой, то увидел лесок, где временно располагалась большая воинская часть.

«Это мне что-то не нравится», — подумал я.

Человек в белом картузе показался подозрительным. Я заехал в штаб воинской части и о своих подозрениях рассказал дежурному офицеру, тот, моментально захватив с собой двух бойцов, попросил меня подбросить их к Пехорке. Я охотно согласился. Когда мы подъехали к реке, человек в белой фуражке снова с книгой в руке стоял на мосту. Офицер приказал солдатам: