— Этого человека надо задержать и проверить у него документы. Действовать следует быстро и осмотрительно.

Когда мы въехали на мост, я быстро затормозил. Мои пассажиры моментально выскочили. Человек в белой фуражке не успел опомниться, как около него оказались военные.

Я не ошибся, он оказался шпионом. В толстую книгу, которую он держал в руке, был вмонтирован небольшой фотоаппарат, а в кармане пиджака была обнаружена карта района с карандашными пометками. Задержанного мы доставили в штаб воинской части. Офицер поблагодарил за проявленную бдительность, записал мою фамилию, номер машины, адрес парка и отпустил меня.

В гараже об этом случае я рассказал не только своему начальству, но и товарищам по работе. Мы все сделали один вывод, что надо быть бдительными. В наш родной город, к которому все ближе и ближе подходил фронт, враг заслал и будет засылать много своих лазутчиков. Надо держать ухо востро.

Стоял холодный сентябрьский день первого года войны. Такси на линиях становилось все меньше и меньше. В городе работало не более полусотни машин.

На стоянке у подъезда гостиницы «Москва» в четыре часа дня ко мне подошел худощавый, высокого роста человек с открытым лицом, на котором красовались маленькие, аккуратно подстриженные усики. Он деликатно осведомился, не занят ли я. Когда я ответил, что свободен, он облегченно вздохнул, влез в автомобиль и предложил мне поехать в деревню Мячиково, чтобы отвезти туда его вещи. Это в сорока километрах по Рязанскому шоссе. Время было позднее, и отправляться в дальний путь было опасно, так как фашистские стервятники регулярно вечером совершали налеты на Москву.

Все это я высказал пассажиру, и тот стал меня умолять совершить этот рейс, так как его ждут жена и дети. Лицо пассажира мне показалось очень знакомым. Я его встречал, но где, не мог припомнить.

Я согласился на поездку. Приехали на квартиру к клиенту. Он попросил меня помочь вытащить из квартиры вещи. Поднялись наверх. Остановились у двери, на которой висела металлическая табличка: «Сергей Владимирович Михалков».

«Так это же «дядя Степа», — подумал я про себя, и почему-то сразу представился портрет Михалкова в книжке, любимой моим сыном. Так я и был знаком с писателем по портрету в книжке, теперь увидел его наяву.

Мы отправились в путь. Рязанское шоссе в большей своей части пролегает по открытому месту, поэтому над ним часто появлялись вражеские самолеты. Сергей Владимирович очень нервничал. В одном месте он попросил меня свернуть в лесок и переждать, пока пролетит самолет.

В Мячиково мы прибыли к вечеру. Когда машина остановилась у крыльца небольшого домика, к нам навстречу выбежала жена писателя.

— Сережа, наконец-то! Я заждалась. — Вся в слезах, она бросилась на шею к Михалкову.

Мы быстро разгрузились. Жена Михалкова предложила мне отдохнуть, поужинать, но я отказался. Было поздно, дорога каждая минута.

Пока Сергей Владимирович со мной рассчитывался, жена поспешно вынесла и подала мне сверток.

— Возьмите, покушайте в дороге, — предложила она.

Я взял угощение, поблагодарил и уехал.

На большой скорости я влетел в Москву, стараясь как можно скорее попасть в парк, так как после двенадцати часов всякое движение по городу воспрещалось. Но не тут-то было: недалеко от Абельмановской заставы, на Нижнегородской улице я был остановлен патрулем и направлен в переулок, так как уже была объявлена воздушная тревога. Поставив машину, я стал ждать отбоя.

Захотелось есть. И тут я вспомнил о свертке, который дала мне жена Михалкова. За рулем сидеть было тесно, я перебрался в заднюю кабину и развернул сверток. В нем оказался хлеб и две домашние котлеты. Прекрасный ужин!

И вдруг начался налет вражеских самолетов. Рвались бомбы, били зенитки. Мою машину сильно тряхнуло. И не успел я опомниться, как, пробив дерматиновую крышу «эмки», в пружины шоферского сиденья со страшным шипеньем вонзился большой осколок разорвавшейся неподалеку бомбы.

Мне показалось, что машина загорелась. Я моментально сорвал колпак с колеса, набрал воды из колонки, которая, к счастью, оказалась поблизости, стал заливать ею сиденье.

Через полчаса налет закончился. По радио объявили отбой. Наступила полнейшая тишина, можно было продолжать путь. Когда я вернулся в гараж, мои товарищи были страшно удивлены, рассматривая мою машину с пробитой крышей и рваным сиденьем.

«Если бы я сидел на месте шофера, то наверняка был бы убит, — подумал я, осматривая машину. — Спасли меня михалковские котлеты».

Прифронтовая Москва. Из говорливой, бурлящей она превратилась в тихий, полный тревог и ожиданий город. Я езжу по заснеженным улицам, всматриваюсь в лица людей. В них видно спокойствие и самоотверженная уверенность в победе. Это главное, самое ценное и самое важное.

Москва живет по законам военного времени, но и в этих условиях нормально работают банки и сберегательные кассы. Несколько машин из нашего парка, в том числе и моя, были прикреплены к сберкассам. Мы утром развозили деньги по сберегательным кассам, а вечером свозили их в банковские кладовые. Это были огромные суммы денег. И наша работа была связана с немалыми трудностями и известным риском. Мы в темноте на ощупь пробирались с маскировочными фонарями по слабо освещенным улицам. Только напряжение сил и опыт позволяли быстро и четко проводить все рейсы.

Деньги развозили инкассаторы. Это в большинстве пожилые, слабосильные люди. Так что в случае какого-либо нападения они оказать сопротивление не могли.

Инкассаторы очень славные, добродушные старички. Но один из них мне больше всего запомнился: Михаил Иванович Мишкин, небольшого роста, худощавый, с усиками и черными хитрющими маленькими глазками.

Мишкин занимался не только инкассацией. Инкассаторы работали через день, а свободное время он тратил на всякие спекулятивные махинации.

Бывало, в обеденный перерыв отойдет за уголок, тяпнет рюмочку, а затем разложит на столе закуску: сало, селедку, американскую консервированную колбасу, — ест и приговаривает: «Коли не пожрешь как следует, ног таскать не будешь». Умел ловчить Мишкин.

Начальник денежной кладовой Михаил Кузьмич Шувальцев был добрым, мягкосердечным человеком. Он входил в трудное положение людей и жалел их. И вот когда наступал вечер, то Михаил Кузьмич обращался за помощью к Мишкину.

— Ну, на тебя, дядя Миша, все надежды. Выручай.

Дело в том, что нам на день не хватало бензина, к вечерним рейсам у машин баки были пустыми.

Вот из этого положения и надо было выкручиваться. Тогда Михаил Иванович Мишкин садился к телефону и начинал обзванивать сберегательные кассы.

— Алло, шестьдесят девятая? К вам сегодня не приедем, бензина нет.

В трубку слышится:

— А как же быть?

— Уж не знаю, матушка моя, приезжай на трамвае. — Мишкин клал трубку и приговаривал: — Ничего, молодая еще, привезет!

Затем звонил в следующую. Здесь кассирша настоятельно просила приехать, так как денег много и с ней на работе дети. Тут Мишкин делал снисхождение:

— Ну, ладно, жди. А детей на работу больше не бери. Подготовь мешки. Задерживаться не будем.

Звонит в третью, приказывает везти деньги в соседнюю по району кассу.

Вот так обзвонит с десяток касс, кладет трубку и с высокомерием смотрит на присутствующих. Дескать, вот я каков, полюбуйтесь на меня.

А начальник кладовой Михаил Кузьмич доволен:

— Как это ловко у вас получается, Михаил Иванович. Спасибо, без вас я пропал бы.

— Ничего. Не стоит благодарности. Я всегда готов.

Я наблюдал такие сцены с каким-то содроганием в сердце. Смутная неприязнь была у меня к этому человеку — Мишкину. И ведь не подвела меня моя интуиция. Плохо кончил Мишкин. Сколько ни ловчил, ни хитрил, проворовался и попал в тюрьму.

…Вечерний рейс окончен, последняя машина благополучно прибывает в кладовую, нам отмечают путевки, и мы отправляемся в гараж. Едем вместе, все пять машин, чтобы в случае чего помочь товарищу. И так изо дня в день.