Надвигалась осень. Как говорят в народе, засентябрило. Порывистый ветер рвал пожелтевшие листья с уже наполовину обнаженных деревьев, и колючий мелкий дождик непрестанно лил с хмурого серого неба.

Я, как обычно, к девяти часам утра подал такси в Управление дорожного строительства. Ко мне вышел переводчик, мы с ним заехали в гостиницу «Савой», посадили инженера-иностранца и отправились в район станции Перловская, где велись работы по асфальтированию Ярославского шоссе.

Я работал на «форде», у которого сзади на специальном кронштейне было привернуто запасное колесо, а по бокам, для предохранения задних крыльев, находились два бампера, формой своей напоминающих стулья с провалившимися сиденьями.

Московские мальчишки иногда катались на этих бамперах, держась за колесо запаса.

Я благополучно прибыл к месту назначения, поставил машину на обочину и вышел из кабины вместе с пассажирами для того, чтобы осмотреть автомобиль. И вдруг увидел примостившегося к покрышке запаса, на бампере, цыганенка, мальчика лет десяти. На нем была драная грязная рубашка и рваные штаны. Он был бос. Дрожа от холода, мальчишка умоляющим взглядом смотрел на нас и ничего не говорил.

Я снял его с импровизированного «кресла», посадил в кабину, где теплее, и спросил, как он здесь оказался. Мальчонка, с перепугу путая русский язык с цыганским, объяснил, что прицепился, когда машина стояла, и хотел доехать до табора (в ту пору по окраинам Москвы в большом количестве кочевали цыгане), но машина ехала так быстро, что он не смог соскочить.

Переводчик все это сообщил американцу, и тот вдруг громко рассмеялся. Потом он вытащил из кармана монетку и, бросив ее цыганенку, потребовал, чтобы тот сплясал.

Мальчонка на лету поймал монетку, соскочил на свежеуложенный асфальт и принялся отбивать босыми ножками чечетку. Это было жалкое зрелище. А американец так громко смеялся, что его жирный живот трясся.

Я не утерпел, схватил цыганенка за плечо.

— Хватит, — сказал я ему, полезай в кабину и согрейся.

Мальчишку долго уговаривать не пришлось. Он, сверкнув своими черными глазенками, быстро юркнул в кабину таксомотора.

На месте работ мы пробыли не более двадцати минут. Инженер, сделав некоторые указания, вернулся к машине, и мы двинулись в обратный путь.

Цыганенок отогрелся, повеселел. Он сидел рядом со мной, и все его живое смуглое личико сияло от удовольствия. Еще бы, он впервые в жизни по-настоящему, по-человечески ехал в автомобиле!

В селе Алексеевском я высадил мальчонку, и он, шлепая босыми ногами по осенним лужам, побежал к табору.

Когда я подрулил к гостинице «Савой» и высадил американца, то переводчик мне заметил, что мистер Томпсон был очень удивлен, что мы везли с собой цыганенка.

Я задумался над этим. Ведь верно: в Америке негры, цыгане принадлежат к «низшей» расе. Но у нас-то этого нет, так что я ничего не сделал предосудительного. И тут же подумал: а над чем же так громко смеялся иностранец? Он смеялся не только над цыганенком, который за мелкую монету готов был отбить пятки об асфальт, нет, американец смеялся над нашей бедностью, отсталостью, над нашими ветхими деревянными домами, на которые он все время тыкал пальцем, когда мы проезжали мимо. Он думал: «Вот она, лапотная Россия — страна дикарей. Такой и останется».

Мне, шоферу такси, было противно смотреть на толстое, лоснящееся лицо американца и как-то обидно становилось, что действительно отсталость наша выпирала со всех сторон и резко бросалась в глаза.

Но я верил, что придет время, не будет цыганских таборов с босыми цыганятами, исчезнут ветхие домишки с московских окраин. И я не ошибся. Теперь уже нет кочующих цыган под Москвой, нет булыжника и хижин. Зато есть широкая асфальтовая магистраль — проспект Мира, застроенная красивыми многоэтажными домами со множеством магазинов и культурно-бытовых учреждений. Теперь на этой магистрали стоит Выставка достижений народного хозяйства СССР, в павильонах которой нашли яркое отражение успехи нашей Советской страны во всем.

Теперь я вспоминаю и цыганенка. Где он, кем стал?

Может быть, он стал шофером, инженером, директором завода или артистом? Во всяком случае, он живет и работает как полноправный гражданин Страны Советов.

В эти давно минувшие годы большинство такси работало только днем, на ночь оставалось тридцать — сорок машин.

Я еще раз хочу подчеркнуть, что рядовые жители Москвы не очень-то часто пользовались такси, поэтому ночные водители (а у нас была такая группка «специалистов») обивали пороги ресторанов, которых было немало. Там всю ночь гуляли и пьянствовали осколки бывших нэпманов, темные дельцы, растратчики и, как придаток ко всей этой компании, женщины легкого поведения.

У «ночников», так называли водителей такси, работающих ночью, рестораны делились как бы на две категории: скучные и веселые. Например, «Савой», «Националь», «Метрополь» считались скучными, чопорными. А вот «Прага», «Подвальчик», «Звездочка», а особенно «Ливорно» на Рождественке (ныне улица Жданова) были веселыми. В последнем выступал хор цыган. Был еще доходный ресторан «Олень» в Сокольниках.

Так от ресторана к ресторану и кочевали «ночники». Причем у ресторанов за рулем автомобилей ни один из них не сидел, а очередь, кому везти клиента, соблюдалась в раздевалке.

А те немногие ревизоры, которые в то время существовали, ночью не утруждали себя контролем за работой таксомоторов и спали спокойно дома.

…Как я уже отмечал, началось строительство гаража для первого таксомоторного парка.

В те годы в нашей стране очень часто устраивались субботники. Рабочие и служащие в свободные дни выходили на стройки и помогали возводить заводы, шахты, строить дома, благоустраивать улицы и площади.

Были проведены субботники и на строительстве таксомоторного гаража. К весне он был уже почти готов. Получился хороший гараж. Здесь было предусмотрено все: стоянка автомобилей, мастерские, профилактика и мойка. А также был сооружен административный корпус. Единственно, чего недоставало для полной готовности, — крыши.

Вот с ней-то и получился казус.

Конструкция гаража была такой: пять отдельных больших боксов, над каждым в центре — остроконечная стеклянная крыша, а скаты крыши кто-то предложил покрыть галалитом. На галалитовом заводе в Мневниках имелось много отходов, решено было их использовать.

Галалитовая крыша получилась на редкость красивой, монолитной, водонепроницаемой.

Строительство окончено, все были довольны. Наконец-то мы получили собственный гараж.

Но вот наступило жаркое лето, и галалит стал плавиться. Наша крыша потекла. Пришлось снова собирать народ, раскрывать крышу, а затем покрывать самым обыкновенным толем.

…Когда человек молод, здоров, энергичен, то ему всякая работа по плечу. Я все больше осваивался с работой шофера. Теперь уже хорошо знал «повадки» своей автомашины, усвоил особенности московских пассажиров, знал места, где их бывает больше и меньше. Все шло хорошо.

И вдруг со мной случилось что-то удивительное: стоило только сесть за руль автомобиля, как я чувствовал, что меня клонит ко сну. «Хорошенькое дельце, — подумал я, — заснуть за рулем. Чем это может кончиться?»

К врачам я не обращался, потому что чувствовал себя превосходно. Режим дня у меня был довольно строгий. Вовремя ложился спать. Сон крепкий. Вставал в определенный час.

Видимо, сказывалось нервное напряжение в работе, действовало утомительное однообразие. Как все это побороть? И тут пришла на помощь жена.

— Я тебя вылечу от этой «сонной» болезни, — сказала она.

Однажды, когда я заехал домой обедать, она мне насыпала полный карман мелких хлебных сухариков и сказала:

— Если захочешь спать, клади в рот сухарь и жуй, это прогонит дремоту.

И что же вы думаете? Помогло, отлично помогло! Несколько лет я ездил с этими «противосонными» сухариками.

…Из событий того времени мне хочется вспомнить встречу с наркомом тяжелой промышленности товарищем Серго Орджоникидзе. Эта незабываемая встреча с простым, чутким человеком никогда не изгладится в памяти.