Нижние двигательные лючки на МиГ-27 располагались на самой неудобной для ремонта высоте. (Кто об этом думал? Главное — скорость, боевая нагрузка. Чтоб летчику было удобно). Лежа работать нельзя — не достанешь, стоя и выпрямившись в полный рост — не получается. Возможный единственный вариант — это согнувшись пополам, да еще с сильным разворотом корпуса относительно ступней. Долго работать в таком положении было очень непросто. Человек быстро уставал, дрожали от напряжения ноги, начинала болеть спина. Но что поделаешь?

Отдохнув немного, я полез голыми руками, назад, в холодное полутемное чрево самолета, оставляя кровавые следы на металле. Однако стоило мне нагнуться, как порыв налетевшего ветра, как стальным ножом прошелся по оголившейся пояснице. Вдобавок, в темноте я не заметил, что наступил в лужу, растекшуюся под самолетом. Тонкая подошва валенок и носки, мгновенно промокли и пропитались вязким гидравлическим маслом. Медленно, но верно от холода стали терять чувствительность пальцы ног. Нужно было поменять позу — попытаться выйти из мокрого пятна и, хоть как-то выпрямиться, чтобы ветер не так сильно задувал под куртку.

На какое-то мгновение мне удалось зафиксироваться в этой, почти акробатической позе, но тут что-то тонкой струйкой полилось мне за шиворот. Это был керосин из ранее рассоединенного мною трубопровода. Черт! Я резко выпрямился и со всего размаха ударился лицом об острый выступ какого-то агрегата. Рот мгновенно наполнился чем-то теплым и соленым.

— А-а-ах, ты ж твою, бога душу мать! — я, отплевываясь кровью, выскочил из-под самолета и изо всех сил швырнул ключ о бетонку.

В этом крике было все: боль, злоба, отчаяние. Мелодично звякнув на морозном воздухе, железяка отлетела в сторону. Почти сразу же рядом с ней стал нарастать небольшой сугробчик. Я начинал замерзать, но даже пойти куда-нибудь, чтобы некоторое время отогреться у меня не было возможности, потому что я не мог бросить неохраняемый самолет.

Вокруг царила ледяная ночь и космическая тишина, прерываемая лишь воем ветра. Даже желтый свет фонарей казался теперь не теплым, а чужим, инопланетно-враждебным. Слезы бессилия выступили у меня на глазах. Зная, что меня никто не видит, я, не стесняясь, беззвучно плакал, вытирая текущие по щекам капли тыльной стороной грязной рукавицы. Нет, мне никогда не довести эту работу до конца. Завтра найдут мой, припорошенный снежком окоченевший труп, лежащий в луже керосина. Мне хотелось одного — лечь, закрыть глаза и никогда больше не просыпаться.

Как же так? Есть здесь хоть какая-то взаимовыручка? Неужели, учитывая погодные условия, нельзя было дать мне хотя бы кого-то в помощь? Я, конечно, понимаю — никому не охота мерзнуть, но ведь обязанность инженера — организовать работу. Или это сделано специально, потому что я двухгодичник? Значит, у них там, на Западе: человек, человеку — волк. А у нас, в Советской Армии, получается: человек, человеку — товарищ волк! Нет, не верю. Просто нет Панина, он бы обязательно помог. Кто-нибудь еще из нашей эскадрильи? Глупый вопрос! Мое сегодняшнее одиночество и есть лучший ответ на него.

Внезапно, круг света соседнего фонаря пересекла какая-то косая тень. Я обернулся и увидел темную фигуру, приближающуюся ко мне. Через пару минут человек подошел достаточно близко, чтобы стало возможным разглядеть его лицо. Это был Бармин.

— Ну что развлекаешься? Не помешал? — поинтересовался он.

Не замечая тонкой иронии, я с удивлением воскликнул:

— Алик, а ты здесь откуда?

— Стреляли…, — голосом Саида из «Белого солнца пустыни», отозвался тот.

— А если серьезно?

— Когда наша эскадрилья приехала на ужин, в столовой встретили Юру. Он рассказал, что ты тут в одиночку боеготовность полка поддерживаешь. Дай думаю, пойду, посмеюсь. А то скучно в гостинице в тепле сидеть долгими зимними вечерами. Заодно и пожрать тебе принес. Извини, что немного. Это мы со своих порций скинулись. Ивановна давать пайку на тебя не хотела. Пускай, говорит, сам придет и поест. Вот же сука!

Жизнь начала возвращаться ко мне. Я внезапно вспомнил, что со времени обеда у меня во рту не было даже маковой росинки. Нет, мы еще повоюем, когда есть такие друзья! Уже почти весело, я поинтересовался:

— Что, неужели и Гусь поделился? Не могу поверить.

— Да кто его спрашивать будет. Пока Кроха за руки держал, я у него с тарелки откладывал. То-то было слез.

Я начал быстро запихивать в рот еду, принесенную Аликом, пока тот, цокая языком, оценивал объем работы.

За последующие три часа, попеременно сменяя друг друга, мы с помощью инструмента и русской ненормативной лексики, смогли, наконец, поменять гидроаккумулятор.

Однако самым трудным, оказалось, законтрить все по-новому. Если кто не знает, что это такое — поясню. Самолет — не автомобиль. Если на машине какой-нибудь болт или гайка открутятся и из-за этого начнется течь или, вообще, что-нибудь выйдет из строя, что делать? Да, ничего — выключай двигатель, становись к обочине и ремонтируйся. Самолет к обочине не приткнешь, если отказ произойдет в воздухе (а так оно обычно и бывает). В то же время, уровень вибрации, от которых эти самые гайки откручиваются — в десять раз

выше, чем на автомобиле. Поэтому, в авиации, в каждой, даже самой маленькой гайке или болте просверлены отверстия. Сквозь эти отверстия продевается тонкая проволока, два свободных конца которой, затем перекручиваются и протягиваются через головку следующего болта. И так далее, от одного, к другому. Таким образом, крепеж фиксируется один относительно другого и перестает откручиваться. Вот эта самая проволока и называется — «контровкой», а болты, связанные этой проволокой — «законтренными». В это трудно поверить автомобилисту, но на самолете абсолютно все крепежные детали, а их там тысячи — зафиксированы подобным образом.

Вот эта простейшая операция — вдеть проволоку в небольшое отверстие, перекрутить ее и протянуть далее, превращается зимой в сущую муку. Потому что это можно сделать только голыми руками, со всеми вытекающими из этого на морозе последствиями.

Как хорошо, что в жизни все когда-нибудь заканчивается. Не только хорошее, но и плохое. В конце концов, мы осилили и эту муторную работу, вызвали тягач и закатили мой самолет в укрытие. Родина, до этого момента, беспокойно ворочавшаяся в кровати, смогла, наконец, заснуть спокойно. Наше небо — на замке! На надежном, большом, крепком замке. Потому что на страже неусыпно бдят техники 666-го истребительно-бомбардировочного полка.

Почти бегом мы поспешили в гостиницу. Всю дорогу до дома я думал о Бармине. Что случилось, если бы он не пришел? Наверное, ничего. Поматерился бы я, порыдал, да и сам справился — до утра времени много. И все-таки…

Спасибо тебе, Алик! Ты можешь забыть — я никогда! Ты имеешь право не помнить, но только не я. Никогда не забуду этот холодный февральский вечер. Никогда не забуду, что ты для меня сделал. Это было больше, чем помощь. Это была не просто пайка из техстоловой. Этого нельзя выразить словами, но оно есть, оно существует. Это, наверное, то, что подразумевают фронтовики, под словами: «Под одной шинелью спали, из одного котелка ели». Это — особая форма братства, о которой не нужно говорить, потому что она понятна без слов. И пусть пройдет много лет, я всегда буду благодарить тебя Алик. Тебя и судьбу, связывающую с людьми, которые лучше нас. Спасибо вам огромное, обоим!

Грязные и усталые, как черти, мы с Барминым ввалились в гостиницу, мечтая только о том, чтобы помыться и быстрее лечь спать. Однако на нашем пути возникло непредвиденное препятствие. Когда мы поднялись на свой этаж, то увидели в коридоре небольшую группу офицеров, человек пять-шесть. Они громко смеялись, что-то оживленно обсуждая. В середине сборища виднелась голова моего старого знакомого — Адама, возвышающаяся над остальными. Увидев нас, он радостно воскликнул:

— О! Это же мои друзья двухгодичники! — и бросился нам навстречу.