Не торопясь, я стал обходить самолет, дошел до его хвостовой части и заглянул в черное от копоти сопло двигателя. Понизу среза сопла проходила маленькая дренажная трубка. Из нее медленно капал керосин в подставленный снизу алюминиевый противень. Он был почти полон. Надо бы вылить, лениво подумал я. Очередная желтая капелька повисла на конце трубочки, набухла, увеличиваясь в размерах и, наконец, оторвавшись, полетела вниз. Кап. Звонко в утренней тишине она ударилась о поверхность жидкости и стала частью целого. Я с интересом наблюдал, как будто видел это первый раз в жизни. Кап, кап, кап. Одна за другой керосиновые капли падали вниз из дренажной трубки. Чем дольше я смотрел на них, тем больше они напоминали мне слезы.

Внезапно я вспомнил нашу последнюю встречу с Полиной и слезу, текущую по ее щеке. Мне вдруг стало ужасно больно и стыдно. Ну, зачем нужно было с ней все время ругаться и спорить? Зачем доводить до слез? Подумаешь, тебя все время пытаются сделать виноватым. Так что? Чем дольше я думал над этим вопросом, тем больше удивлялся сам себе. То, что еще совсем недавно на гражданке воспринималось, как покушение на устои, в армии начало казаться сущим пустяком.

Я уже привык, что здесь все регламентировалось двумя простыми правилами. Правило номер один звучало так: командир всегда прав. Правило номер два гласило: если командир не прав, то смотри правило первое. Учитывая, что у военных жена всегда на одно звание старше мужа, поведение Полины было не только не возмутительным, но, напротив, совершенно оправданным и обоснованным.

Мне стало стыдно еще больше. Почему же я был таким черствым по отношению к собственной жене? Конечно, не всегда легко найти нужные ласковые слова для близкого человека, но, по крайней мере, постараться то можно. Так неужели же Полина должна каждый раз плакать, чтобы выжать их из тебя? Нужно срочно исправляться! Я напишу ей длинное письмо, полное признаний в любви. Или, нет. Лучше написать стихи о моих чувствах. Я пошарил по карманам и достал оттуда бумагу и ручку. Стихи будут начинаться как-нибудь так:

Я даже сам растерялся. Стихи, яркие, выпуклые, сочные перли из меня, как забродившее тесто из кастрюли. Мною овладело невиданное никогда ранее вдохновение. Где-то наверху, над головой послышался шелест крыльев. Это была она, Муза — покровительница поэтов. Так держать! И обязательно слезу в последнем акте, то есть, куплете.

Не удержавшись, я в восхищении ударил себя по коленкам: «Ай да Анютов! Ай да сукин сын!». Стихи получились действительно мощные: про любовь, про разлуку, про верность. Но в то же время спокойно, выдержанно, по-мужски, без слюнявых интеллигентских завываний. И все это на фоне авиационной романтики. Каково?!

Я поднял глаза наверх. На верхушке самолетного киля, нахохлившись, сидела моя Муза. Я подмигнул ей, в ответ она замахнулась на меня разводным ключом. Вместо белого хитона на ней была техничка, распираемая во все сто?роны грудью шестого размера.

— Дед, это ты мой шлемофон свистнул? — вдруг раздался чей-то громкий крик посреди девственной тишины.

Спугнутая Муза, захлопав крыльями, поднялась в воздух и исчезла в небесной синеве. Голос принадлежал Женьке. В ответ раздался виртуозный капитанский мат, доходчиво поясняющий Петрову, в каком месте ему следует поискать свой шлемофон. Где-то неподалеку запустился первый двигатель. Жизнь продолжалась. Начинался еще один армейский день.

Снова бесконечные взлеты-посадки. Тормозной парашют-заправка-подвеска боеприпаса-запуск-добро на выруливание. И опять все с начала. Темп бешеный. Время вылетов рассчитано до секунд. Самолеты взлетают уже не поодиночке, а парами и звеньями. В воздухе висит непрерывный гул от работающих двигателей. Резко набирая высоту, машины уходят в небо, выбрасывая из сопла желто-оранжевые снопы форсажного пламени.

Внезапно меня ткнул в бок Гусько, показывая рукой куда-то в небо. Я посмотрел в указанном направлении, но ничего не увидел. Мешало солнце, светившее прямо в глаза. Ниже, ниже смотри, корректирует мой взгляд Юра. Я, наконец, замечаю четыре маленькие точки низко над горизонтом. Так обычно издалека выглядят самолеты, заходящие на посадку. Но самолеты садятся по одному и заходят с гораздо большей высоты.

Все быстро проясняется. Точки стремительно растут, увеличиваясь в размерах, пока не превращаются в боевые машины. Четверка идет в плотно сомкнутом строю. Еще какие-то секунды и она с грохотом проносится прямо над нашими головами. Летят МиГи так низко, что хорошо видны голубые бортовые номера и белые сигары ракет, подвешенных под крыльями. Стоящие на земле инстинктивно втягивают головы в плечи, придерживая руками беретки, чтобы не сдуло ветром.

Звено проходит над аэродромом, и едва поравнявшись с концом ВПП, круто набирает высоту и, совершая противозенитный маневр, резко размыкает строй. Самолеты расходятся в разные стороны. Их белые инверсионные следы в безоблачном небе образуют гигантский четырехлепестковый цветок.

Похоже на имитацию атаки на аэродром противника, сообразил я. Увиденная сцена вызывает у меня противоречивые чувства: восхищения и страха одновременно. Восхищения — от мощи и красоты нашей техники. Страха — от осознания своей полной беспомощности перед этой беспощадной мощью, если бы атака, не дай бог, оказалась настоящей.

Учения продолжались, но вдруг я почувствовал, что происходит что-то необычное. Самолеты вдруг перестали взлетать, а только садились. Вот по соседству Юрин 21-ый, уже запустивший двигатель внезапно замолчал. С громкой сиреной пронеслась куда-то пожарная машина.

— Смотрите! Смотрите! — донеслось с разных сторон.

Я посмотрел в небо и увидел, как на посадку заходит одинокий самолет. Заходил он на ВПП почему-то с противоположной стороны. МиГ летел, переваливаясь с крыло на крыло, как пьяный и за ним тянулся длинный дымный шлейф.

— Ребя, горит, кажись! — раздался чей-то громкий возглас, и на ЦЗ тут же повисла тишина.

Самолет между тем снизился до поверхности посадочной полосы, но не коснулся ее плавно, как это обычно бывало, а грубо рухнул на нее. Отскочив от бетонки, как мячик, он тут же упал на нее снова. Раздался громкий взрыв. МиГ неожиданно резко повело влево, и он выехал за пределы полосы, где вскоре остановился в поле посреди травы и полевых цветов, как какой-нибудь сельский трактор. Никакого дыма или огня заметно не было.

— Что это взорвалось? — невольно вырвалось у меня.