— Похоже, это пневматик одной из основных стоек шасси, — со знанием дела определил, стоящий рядом со мной Дед. — Вон, видел, как его с полосы выбросило.

— Да, похоже. Посадка была слишком грубой. Все-таки аварийная машина, наверное, трудно удержать ее ровно, — согласился Панин. — А что вообще произошло? Знает кто-нибудь?

— Скоро узнаем, — уверенно заверил капитан.

Аварийный самолет вытащили на бетонку и отбуксировали на дальний конец ЦЗ. Вокруг него тут же собралась толпа техсостава. Они ходили вокруг, цокая языком и восхищенно матерясь. Правая стойка шасси была в порядке, зато на левой резиновый пневматик отсутствовал. Самолет стоял на металлическом диске, похожий на огородное пугало — одно крыло выше другого.

Но это еще было ерундой. С правой стороны фюзеляжа красовались несколько рваных отверстий различного размера. Самое большое из них располагалось в районе воздухозаборника — в него вполне можно было всунуть три кулака. В отверстие просматривались смятые, покореженные лопатки компрессора двигателя. Из других отверстий поменьше в районе внутренних топливных баков медленно вытекали остатки керосина.

Толпа гудела, как муравейник.

— Так что случилось мужики? — спросил Панин.

— Ракета у него под крылом взорвалась, — ответил кто-то.

— Какая ракета, придурок! — оборвал его Шувалов, стоящий тут же. — Если бы она сама рванула, то от самолета только молекулы остались. Двигатель у ракеты взорвался сразу после пуска. Вот и посекло фюзеляж осколками.

— Здорово! — восхитился Панин. — И как же это движок на самолете с такими повреждениями продолжал работать? Видал, как компрессор замяло?

— Если бы только движок, — откликнулся Славка. — Вон и баки топливные пробиты. Как только летчик дотянул, да еще и посадить сумел.

Я догадался. То, что мы приняли за дым во время посадки самолета, было на самом деле керосином, вытекающим из пробитых баков. На скорости он распылялся в воздухе, образуя длинный серый шлейф.

— Аналогичный случай произошел в Киевском военном округе пару лет назад, — Борзоконь как обычно принял всезнающий вид. — Там после запуска ракета по какой-то причине не сошла с направляющей. Ее двигатель естественно продолжал работать и сжег у самолета левый стабилизатор, на хрен. Остался только маленький кусочек возле самого фюзеляжа. Летчику приказали катапультироваться, а тот — ничего. Довел практически неуправляемый самолет до базы и посадил. Вот это был высший пилотаж! А кто на этом летел?

— Майор Чернов, — снова ответил Шувалов.

Дед присвистнул:

— Это у него же кажись третий звоночек!

— Точно, — подтвердил Панин. — Он несколько лет назад уже катапультировался — движок встал в воздухе, а в прошлом году носовая стойка шасси на посадке не вышла. Так он садился на одни основные. Теперь вот, это. Все, на землю списываться пора.

— А что это значит, третий звоночек? — поинтересовался я у старшего техника.

— Это такая примета в авиации. Если мог погибнуть, но благополучно пронесло — это тебе, как звоночек на память. Но авиационный бог никогда больше трех раз не предупреждает. Если не поймешь, на четвертый раз гарантированно — кранты!

— И ты что ж, тезка, во все это веришь? — пожал я плечами. — Это же чистой воды суеверия.

— Так, что ты думаешь, в авиации очень суеверный народ. В одном кармане партбилет, а в другом талисман лежит. Один, вот, фотографию тещи с собой возил. Пока, говорит, она у меня в самолете, ни один черт со мной связываться не станет — побоится. И, точно, долетал до пенсии без единой аварии.

— А ты заметил, Анютов, что в полку нет 13-го самолета? — поддержал Панина Дед. — Идет 12-ый, а потом сразу 14-ый. А попробуй-ка на полетах у летчика поинтересоваться последний ли у него сегодня вылет. Он тут же на тебе посмотрит, как на врага народа и скажет, что этот у него вылет — крайний, а не последний.

На посадку заходил какой-то самолет. Панин, приглядевшись к бортовому номеру, хлопнул меня по плечу:

— Сашок, это кажись твоя 20-ка. Все, кончайте лясы точить, панове. Пошли, продолжаем работать.

Мы отправились назад, но по дороге я продолжил приставать к своим товарищам с вопросами:

— Сегодня наши целый день с ракетами на полигон ходили? Кто-нибудь знает, какие результаты?

— Какие там результаты! Смеешься? — посмотрел на меня, как на идиота Борзоконь. — Ты же видел, как эти ракеты пускать. Летчик еще кнопку не нажал, а уже полные штаны удовольствия. В таких условиях если он не то чтобы в мишень, а хотя бы в полигон ракетой попадет, ему уже Героя Союза давать можно.

— А вообще, как учения проходят? — поинтересовался я.

— Молчат летчики, как воды в рот набрали. Шушукаются только между собой. Видать хвастаться нечем, — предположил капитан.

— Я слышал, вчера им перехватчики здорово врезали, когда наши пытались к объекту «противника» прорваться, — поделился информацией Панин. — Там, говорят, такие маты в эфире стояли, что просто уши заворачивались. Наши шли звеном во главе с комэском. Попытались проскочить на сверхмалой, чуть ли не ниже верхушек деревьев, так их и там истребители достали. Один из них к Паханову так близко подошел, что едва не столкнулись. Когда Пахан, прилетел назад, так своим шлемом от злости об бетонку шарахнул, что чуть не разбил вдребезги. А перехватчика, вроде бы, потом спрашивают, мол, зачем хулиганил, так близко подлетал к «противнику»? Ведь можно же было издалека его заснять. А тот отвечает: я прошлый раз на учениях такую фотографию уже привозил. Так мне сказали, что далеко очень — не попал. Вот в этот раз я и решил так заснять, чтобы у «противника» рожу было видно. Что б уж точно не отперся, будто бы его не догнали!

Посмеявшись, я продолжил расспросы:

— А все-таки, зачем эти учения? Какая у них цель, какие задачи? А то мы, я имею в виду техническую часть эскадрильи, ничего не знаем, как котята слепые.

Капитан удивленно посмотрел на меня и поинтересовался:

— А тебе не один хрен? Много будешь знать — спать плохо станешь.

Теперь пришла моя очередь удивляться:

— Как это? Ведь когда каждый, от рядового до генерала, хорошо понимает задачу, стоящую перед подразделением, тогда он лучше, более инициативно работает. Потому что понимает, что от его личных усилий и от его вклада в общую копилку зависит успех всей операции, а может быть и победа!

— Если рядовой на войне будет понимать задачу всей операции, на уровне генерала, тогда он может просто не согласиться с той ролью, которую ему отводят, и вообще не пойдет в атаку. Вряд ли кому-нибудь понравится такое планирование: одному — ордена, другим — дырка в голове, — Борзоконь горько усмехнулся. — Поэтому тебе командиры и не рассказывают ничего. Не хотят, чтобы ты догадался, что во время войны с тобой будет.

— Постойте, но ведь есть же уставы, есть наставления. Есть заранее разработанная тактика для действий полка в случае войны.

— Есть, все у них есть. И стратегия и тактика, — вмешался в разговор старший техник. Внезапно глаза его зло блеснули, и он досадливо махнул рукой. — Если хотя бы один самолет полка в военное время к объекту противника прорвется и ядерный боеприпас сбросит, то считай, полк свою задачу выполнил и полег геройски не зря! Вот тебе и вся тактика!

Разговоры прекратились, мы брели, думая каждый о своем. Я представил себе, что началась война. Мы выпустили одноразовых летчиков в последний полет. После взлета машин одноразовые техники разбрелись по аэродрому, в ожидании ответного ракетно-ядерного удара. И тот естественно не заставил себя долго ждать. В это время в небе парит одинокий самолетик. В его кабине — Паханов. Это то, что осталось от нашего полка после прорыва ПВО противника, где-нибудь в Западной Германии. Возвращаться комэску некуда — нашего аэродрома больше не существует. Паханов летает, пока не выработалось горючее, потом катапультируется. Катапультируется и не знает, что прямо под ним очаг химического заражения. И что там его уже поджидает большой и очень пушистый северный зверек. Вот так то, товарищ подполковник, надо было тренироваться надевать противогаз и ОЗК, пока была возможность!