Стоя среди зрителей и наблюдая за первой частью записи, Нелл должна была отметить, что тут было некое насилие, но все-таки не могла удержаться от смеха. Смех отвлек ее мысли от Тэлли, который сидел рядом с ней и был похож на кандидата для отделения интенсивной терапии. Когда же он не пришел на ленч, она пошла его искать и обнаружила безмолвно сидевшим у себя в гостиной: глаза вспухли от слез, а между колен была зажата уже початая бутылка виски.

— Что, черт возьми, произошло? — спросила Нелл огорченно. — Ты так выглядишь, будто наступил конец света.

— П-п-почти наступил, — пробормотал Тэлли, с трудом кивая в пол. — Наступил конец… моего света.

Из-за выпитого виски голос его звучал неразборчиво и охрип из-за приступа отчаяния, которое охватило его после ухода Флоры. Мужчины не плачут — в это Тэлли всегда верил, а у него (уж определенно!) с пятилетнего возраста никогда не возникало желания поплакать. Но теперь он узнал, что мужчины плачут, и с огромным физическим страданием. Это страдание вырвалось из него, как из вулкана лава, и великая любовь, которая выросла в нем за шесть месяцев, прошла за считанные минуты, а его оставила эмоциональным инвалидом, древней развалиной. Думать сейчас он мог только о том, как заглушить свою боль.

— Что случилось? — снова спросила Нелл, в панике соображая, сможет ли она с ним разобраться и его вытрезвить за то время, которое остается до записи. — Что же произошло?

Она присела на ручку кресла и осторожно положила на плечи брата руку. К ее изумлению, Тэлли повернулся к ней и, охваченный новым приступом рыданий, как ребенок, зарылся лицом в ее подмышку. Сидеть ей было неудобно (и не только в смысле некоторого смущения), но она не отстранилась. Наоборот, Нелл сидела, неловко похлопывая брата и бормоча слова утешения, а в уме у нее проносились мысли и предположения о причине этого внезапного и общего упадка физических и духовных сил.

Подобно тысячам молодых людей, вышедших из английской системы общественной школы, Тэлли прошел через жизнь, скрывая чувства, становясь циничным и злословным, отказывая себе в эмоциональных подъемах и спадах, для того чтобы избежать всяких осечек в контроле, которые могли бы привести к потере лица. Этому методу обучали в школах-интернатах с первых дней, когда сильное страдание от разлуки с отчим домом маскировалось путем приобретения твердости духа, и это ускорялось из-за бессердечных насмешек мальчишек, которые, будучи всего-навсего чуть постарше жертвы, сами прошли через такие же муки, уготованные им предыдущим набором учеников. Платой за это было проявление цинизма и равнодушия — потому что какое же удовольствие дразнить мальчишку, если он или не реагирует, или отвечает на насмешки остротой или шуткой?

Мужчины, воспитанные в такой среде, превосходно работают в большинстве кабинетов и офисов Британского правительства и в канцеляриях Городского совета Лондона, но у таких хладнокровных есть один великий недостаток: они не могут справиться с настоящим стрессом. Как карточный домик, развалился и фасад крутого Тэлли.

— Ты плачешь из-за Флоры? — Нелл осторожно нащупывала причину, повысив голос, чтобы ее было слышно за рыданиями брата. — Это, должно быть, из-за Флоры… Кто же еще мог бы тебя привести в такое ужасное состояние? — Она обращалась главным образом к себе самой, не особенно ожидая, что Тэлли ее слышит, занятый своими слезами.

— Она ведьма, — выдохнул Тэлли, глотая воздух. — Расчетливая, хладнокровная ведьма!

Он поднял голову, будто внезапно осознав, где та покоилась, закрыл лицо ладонями и при этом столкнул бутылку так, что та покатилась. Нелл подхватила ее, подняв к свету, чтобы посмотреть, сколько там осталось. Четверть. Сколько же в ней было, когда он начал?

— Что же Флора натворила? — спросила Нелл, ставя бутылку на стол рядом с собой. Когда Тэлли не отозвался, она попыталась снова: — За ленчем она хорошо выглядела. Я только что ее видела.

Тэлли поднял голову и посмотрел на сестру покрасневшими глазами.

— Она стерва, — сердито выдавил он.

Раздраженная таким неинформативным обозначением Флоры, Нелл поднялась и прошла в другую дверь, к Тэлли на кухню: она была безукоризненно чиста. Не было никаких доказательств недавнего чаепития, ни крошки песочного печенья или грязных чашек. Она намочила кухонное полотенце в холодной воде и принесла его, чтобы приложить к пылающим щекам брата. Холод, по всей видимости, немного привел его в чувство.

— Ну, раз ты не хочешь мне говорить, что случилось, по крайней мере скажи, ты как, сдрейфил? — сказала Нелл, — Собираешься ли ты все-таки собраться с силами, чтобы участвовать в программе во второй половине дня или нет? Я думаю, что тогда нам нужно сообщить Патрику…

— Ну нет! — возразил Тэлли и, подняв руку, взял у сестры полотенце и стал вытирать им сердитое лицо. — Ничего никому не говори. Через несколько минут я буду в форме.

Он уже как будто ровнее стал дышать.

— Ладно, но вид у тебя — увы. Может, холодный душ тебя приведет в чувство? — Безучастной и бесчувственной Нелл не хотела выглядеть, но знала наверняка, что команда, создающая программу, и оборудование, стоимостью в десятки тысяч фунтов, дожидаются на первом этаже, когда они придут.

— Давай, поднимайся. — Нелл, ухватив Тэлли за руку, потянула его, и он встал легче, чем она ожидала, потом слегка подтолкнула брата к ванной. — Ну, иди. Прими душ и побрейся, а я тебя подожду.

У двери Тэлли обернулся к ней и сказал хриплым голосом:

— Уведи Флору отсюда. Когда спущусь — не хочу с ней внизу встречаться.

Подставив лицо и грудь под струю воды, он зажмурил воспаленные глаза, защищаясь от струи воды. «Я себя чувствую как те пилоты на войне в Персидском заливе, которые проверяют снаряды Саддама Хусейна», — думал Тэлли, почти что ожидая, что обнаружит на теле следы мученичества. Все тело было воспалено и болело, как бы пораженное молниеносным и болезненным вирусом. «Этот вирус — Флора, — громко уточнил он, обращаясь к кафелю, ответившему ему эхом. — Она мной завладела, а потом продала, как скотину. Быка-производителя — вот кого она из меня сделала. А могла с таким же успехом просто взять у меня сперму, как делает осеменитель. Это было бы честней — вместо того чтобы делать вид, что меня полюбила. Заставить меня себя полюбить — как жестоко и подло. Надеюсь, что ребенок станет у них кукушонком в гнезде. Мечтаю просто, что, когда он подрастет, он их возненавидит. И пусть он убьет их прямо в постели!»

Страдание выходило из него и смывалось потоком воды. Не вдруг, не сразу вернулся прежний, верткий, циничный Тэлли, но по крайней мере он уже больше не чувствовал себя так, что может взорваться и исчезнуть в этой черной дыре, образовавшейся у него в голове. Пока он обматывался полотенцем ниже пояса, ему пришло в голову, что в свое время с женщинами обращался дерьмово, но никогда не посягал на их уникальную индивидуальность, как это сделала Флора. «Она же украла его гены! Да это вовсе не любовь во второй половине дня, это же чистый грабеж средь бела дня!»

Так что, хоть это был не на все сто процентов Тэлли, но он собственной персоной сидел рядом с Нелл на съемке для «Горячего Гриля». Заглянув в пропасть, он первым не выскакивал, норовя опередить события, зато выбрит был тщательно.

Когда, однако, подошло время судейства и поставило перед ними задачу выбора между роскошной «Сладостью гуся», замечательным гусем с крыжовником и пряным рисом с запахом манго под названием «Коронование Гуся», Тэлли чрезвычайно растерялся, не мог собраться с мыслями или хотя бы сделать какое-либо стоящее замечание. Все, что он смог — это заставить себя попробовать по кусочку от каждого блюда и, сидя под софитами, постоянно думал о Флоре и ребенке, который был его и не его.

Теперь получилось как бы перевернутое изображение прежнего телевизионного появления Нелл и Тэлли вместе — во время инцидента с путешественниками Нового Века. Единожды посмотрев на свое изображение на мониторе, Нелл уже поняла, что сейчас она как раз того размера и с такой фигурой, которую так любят камеры, так что, хладнокровная и улыбающаяся, она появилась и стала делать любезные замечания по поводу каждого блюда, заявив, что все они, каждое по-своему, изысканны и уникальны. Увлекая за собой Тэлли и Гордона, Нелл из всего представленного выбрала гуся в крыжовнике главным образом потому, что то, что это гусь Калюмов, было маловероятно. И точно — он оказался произведением Девонской Доры, так что сияющая повариха из фермерского дома с благодарностью получила и почетный титул «Рождественский шеф-повар года», и премию в виде поездки в страну знаменитого «паштета из гусиной печенки» рядом со Страсбургом, которой в большой спешке заменили прежний оригинальный приз в виде недельной охоты на дикого кабана в Апеннинах. «Удачи Бэйзилу за его побег, — подумала Нелл. — Насколько приятней будет этой толстушке Доре среди «паштета из гусиной печенки», чем если бы она оказалась среди ружей и диких вепрей!»