Вставало серое утро. Измокший лес был мрачен. Беглец уже перебрался через болото, осталось продраться сквозь молоденький ельник, и он будет у цели.

Дирик остановился перед бункером, раскидал хворост, закрывавший дверь, и вошел. Прежде всего сбросил мокрую обувь и одежду. Промозглый холод... Дирик зажег свечу, закутался в одеяло, взял бутыль самогона. Мысли путались. Он решил поесть — в бункере был запас консервов, — выпить самогонки и лечь. Но откуда-то вынырнула другая мысль — взорвать бункер, взлететь на воздух вместе с ящиком гранат, стоявшим на полке.

Дирик вздрогнул, таким непривычным было для него желание умереть. Уж не с ума ли он сходит? Надо что-то немедленно предпринять! Не думая больше о еде, Дирик вышиб пробку и стал пить прямо из горлышка. Самогон был крепкий, добрый, наверно, горел бы, если поднести спичку. В бутылке еще оставалось больше половины, а он был уже пьян — не мог потом вспомнить, как оставил бутылку, как погасил свечу, лег на нары и укрылся.

Дирик чувствовал, что дрожит; все его большое, сильное тело дергалось, изо рта вырывались хрипы, рычание, всхлипывания. В жизни Дирик не плакал, он не понимал, что с ним творится, только испытывал мучения, не заглушаемые даже алкоголем. Отчаяние, ненависть, ужас? У мучений этих не было имени, но они были чудовищны; если б Дирик попытался им противиться, его б, наверно, наизнанку вывернуло... В конце концов, как рухнувшая стена, глухое, слепое забытье свалилось на пьяного человека.

Дирик проснулся в сумерках, поморгал глазами, пытаясь сообразить, где он и что с ним было. Бой... Бегство... Возвращение к жизни было безжалостным, и Дирик опять зажмурил глаза, но спасительное забытье не возвращалось. Открыв глаза, он увидел, что дверь бункера раскрыта, в верхней части узкого четырехугольника на сером небе чернела сетка ветвей, внизу, на пороге, шевелился живой клубочек... На земле сидела белка.

— Брысь! Разгуливает, зараза, будто я уже сдох, — пробормотал Дирик, еле ворочая распухшим языком. Звереныш взмахнул пышным хвостом и вмиг исчез. — Нет, черт дери, я еще жив и буду жить! Я им отомщу! За каждого из моих парней уложу по десятку ихних, а за последнего, которого самому пришлось добить, — сотню...

Он сел, качаясь от слабости; голову сдавливал невидимый обруч, под ложечкой жгло. Пить... Дирик сполз с нар, тупо поглядел на мокрую одежду, отшвырнул ее ногой и выругался. Мучила жажда, а воды в бункере не было. Дирик закрыл дверь, зажег опять свечку, покосился на ящик с гранатами, потом стащил его с полки и сунул под нары — с глаз долой: в голове был прежний сумбур. Может, выпить оставшийся самогон, чтобы совсем перестать думать? Нет! Теперь-то он сначала поест.

Поев, Дирик развесил одежду, а потом опять выпил самогонки и уснул.

Теперь он проснулся утром от нечеловеческой жажды; надел все мокрое, выполз из бункера, дотащился до болота, привалился к первой же ямке и пил, пил гнилую рыжую воду, пока не затошнило.

Вернувшись в бункер, Дирик сел на нары, и сапог задел обо что-то; нагнулся, посмотрел — ящик с гранатами! Ящик пугал — притягивал и пугал, от него надо было избавиться. Дирик вынес ящик, свалил в елочки, забросал брусничником, мхом и хворостом. Вернувшись в бункер, Дирик дрожал с головы до ног, как после долгой, невообразимо тяжелой работы. Не хотелось разбираться в себе, и он опять схватился за бутылку. Опьянение, сон...

Сон и покой длились недолго; был еще день, когда Дирик открыл глаза. На этот раз он сел на нарах бодро и упруго, с таким чувством, будто надо сейчас же куда-то идти, что-то делать, нельзя мешкать ни минуты. Но куда идти, что делать? Торопиться было решительно некуда, его нигде не ждали, больше никогда ждать не будут. Ха, ждать — не дай бог, чтобы его кто-нибудь ждал, это может быть только враг, только смерть!

Дирик крепко сдавил ладонями голову и сидел, раскачиваясь вперед-назад, силясь думать не о прошлом, а о будущем. Потом встал — вспомнилось, что в бункере оставлена кое-какая одежда. Выбирать особенно не из чего было, и все-таки ни за что не хотелось надевать то, что на нем было раньше, — казалось, в другой одежде он почувствует себя другим человеком.

Переодевшись, Дирик и впрямь приободрился; он вычистил и смазал автомат и при этом отметил, что его нервы действительно не в порядке: стоило взглянуть на оружие, как у него начинались галлюцинации — ему слышались выстрелы, визг пуль, виделось, как вблизи падают люди, перед глазами мелькали эпизоды недавно пережитой борьбы, точно кадры кинофильма. Проклятый бред, и ведь не бросишь оружие, как эту мокрую одежду!

Дирик сделал над собой усилие, перестал метаться по бункеру, собрался и вышел. Замаскировал дверь, обдумал, куда пойти. Продираясь сквозь ельник, он обо что-то споткнулся. Ящик с гранатами! Увидев его, Дирик облился потом. Что это за дьявольщина? Казалось, ящик с гранатами его преследует; надо было наконец от него избавиться. Дирик поднял его и потащил. На краю топи он облюбовал бездонное, широкое окнище, наполненное водой, и опустил туда ящик.

Ящик ушел под воду, Дирик отер мокрый лоб. Вместе с ящиком ушло наваждение, и Дирик стоял перед окнищем, удивляясь и смертельно злясь на себя. Дурь, дикая блажь и слабоумие! Раньше, бывало, никогда не выходил без парочки гранат, а тут... Хорош боец — не может унять разыгравшиеся нервы! А еще собирается мстить за своих парней, в одиночку справиться с теми, которых много... Тьма-тьмущая! А он один, до ужаса один!.. Ну да черт раздери, не век же он будет такой тряпкой! Спокойствие, терпение!

Дирик перебрался через топь и вышел на твердую землю, в сосняк. Разулся, надел сухие носки и сапоги, а мокрые спрятал в кустах. На опушку он вышел еще засветло. Дальше идти было нельзя. Он выбрал, где погуще ивняк и забрался в него отдохнуть. Лег на спину, полежал, глядя в серое небо, и незаметно задремал.

Проснувшись, Дирик долго не соображал, где находится, а потом не мог понять, зачем сбежал из бункера и пришел сюда. Не потому ли, что в бункере лезли в голову мысли, каких раньше у него не бывало? Или одиночество показалось невыносимым?

В этих краях для Дирика не было незнакомых мест. Вспомнилось: в двух километрах отсюда хутор Дзениса, одного из тайных пособников банды. Родственник Дзениса был в банде и погиб вместе со всеми. Дирик решил сходить к Дзенису.

К хутору он подошел уже в сумерках, а до того укрывался в ближней роще, наблюдая за хутором и окрестностью. Знакомое огородное пугало было на месте, в руке старое ведро, — значит, все спокойно; если ведро лежит на земле, подходить к дому нельзя — так условлено. Чтобы вызвать Дзениса или его жену, надо было повалить жерди, прислоненные к березе на краю рощи, — если, конечно, хозяева хутора не забывают иногда поглядывать на свои жерди.

В ожидании Дзениса Дирик раздумывал над тем, что условные сигналы больше не годятся: пугало давно пора убрать — в огороде же нет ничего, только может навести на подозрения...

Вот и хозяин. Дзенис — низкорослый мужичонка средних лет, все в нем невыразительно: черты лица, движения, взгляд и голос; Дирику всегда казалось, что этот человек ничего не хочет, ни о чем не думает и ни на что не может решиться: настоящий тюфяк, каждый может пинать и ворочать его как вздумается.

Дзенис, наверно, думал, что в роще его ждет родственник: увидав перед собой Дирика, он испугался, раскрыл глаза и рот и стал переминаться с ноги на ногу, не в силах слова выговорить.

Дирику никогда не нравился Дзенис, но этот слюнтяй, как он его называл, не раз оказывал банде серьезные услуги.

— Рот-то закрой, ворона влетит! — крикнул ему Дирик. — Хоть я и побывал в настоящем пекле, а все-таки черти меня еще на сковороде не изжарили!

— Хи-хи-хи, — рассмеялся мелким смешком Дзенис и тут же прикрыл рот ладонью, крякнул и сказал вполголоса: — В пекле, значит... То-то и говорят, что тебе крышка...

— Видишь сам — голова еще на плечах... И ребята мои живы-здоровы... Правда, получилась заваруха, кое-кого из парней мне пришлось списать... У красных много побито? Об этом-то говорят или нет?