— Молчать! Тихо! — прошипел Дирик и замер, прислушиваясь. Он не особенно испугался — вряд ли его выследили, — и все-таки сердце билось тревожно, неравномерно. События последнего дня, видно, подействовали ему на нервы больше, чем Дирик мог предполагать.

Собака смотрела то на дверь, то на человека; шерсть на хребте опять взъерошилась, верхняя губа задралась, обнажая зубы. Осторожно ставя лапы, собака приблизилась к двери, глянула в щелку. Уж наверно, она разглядела там что-то опасное, потому что взъерошилась еще больше, проворно метнулась обратно, отбежала в угол и попыталась было забиться за доски, сваленные у стены. Собака явно хотела спрятаться, но неудачно — там для нее не хватило места. Дирик приподнялся: собака подбежала к лесенке и стала карабкаться наверх, к нему. Когти скользили, царапали по ступенькам, раза два собака ударилась мордой, поскулила. Дирик не шевелился. Если столкнуть собаку с лесенки, шуму будет еще больше. Ему оставалось только смотреть. Может быть, стоило бы, наоборот, протянуть руку, схватить животное за загривок, помочь... Не успел Дирик додумать эту мысль, как собака была уже наверху. Только теперь он увидел, какая она тощая и облезлая; к тому же она дрожала как в лихорадке. Робко покосившись на Дирика, собака приникла к соломе и больше не шевелилась.

К сараю приближались шаги, слышно было, как хлопает грязь, разъезжаются ноги. У двери повозились и отперли ее. Дирик пригнул голову еще ниже, но так, чтобы видеть, что там происходит.

В сарай вошла женщина в большом платке и деревянных башмаках, с попонкой в руках. Не поднимая головы, расстелила попонку и граблями стала сгребать на нее мякину. Нагребла охапку, увязала, тяжело дыша, вскинула на спину и вышла из сарая, заперев за собой дверь.

Дирик почувствовал, что его лицо совершенно непроизвольно расплывается в дурацкой улыбке. Он прислушался к удаляющимся шагам, обернулся к собаке.

— Ну, — прошептал он, и это звучало как вздох облегчения.

Собака подняла голову и тоже смотрела на Дирика, только она не была спокойной, вертелась, будто ей не нравилось, что человек на нее так пристально смотрит. Дирик отвернулся, опять пошарил в мешке, отломил хлеба и бросил ей. Собака поймала хлеб на лету — только зубы щелкнули — и мгновенно сглотнула.

— Э, — пробормотал Дирик, — я вижу, тебе жилось еще хуже, чем мне... Ладно, ложись, не мешай больше! Спать, спать...

Собака опять положила кудлатую голову на лапы. Дирик опустился на солому. Ощущение, что опасность позади — хотя опасности даже не было, — позволило расслабить мускулы. Ему было хорошо, на редкость хорошо, вот только сон не возвращался; он думал о собаке. Рядом с ним живое существо, и казалось, оно станет его сотоварищем. В минуту опасности пес не поджал хвост, не пытался улизнуть, а предостерег Дирика и остался с ним. Зачем он вообще-то взобрался на солому? Искал ли защиты или же сам решил защищать и охранять человека, который накормил его? Может, почуял в Дирике такого же отщепенца, как он сам, бездомный пес? А что, если взять его себе? Такое толковое животное всегда пригодится. Если только будет слушаться. Не стоит гадать, почему и как пес потерял прежнего хозяина стал голодным бродягой. К человеку, которого охраняет умная собака, враг не подкрадется незамеченным...

Дирик чувствовал, что у него проходит, спадает нервное напряжение. Проходит впервые с минуты, когда он остался один, совершенно один. Испытать одиночество во всей его беспощадности Дирику за эту неделю не дали более сильные переживания: на карту была поставлена жизнь, надо было спасаться, бежать, скрываться. Просто не верится, что он действительно остался жив и даже не ранен, тогда как все его сподвижники погибли один за другим... Ужасный разгром! Одним ударом была уничтожена надежда Дирика вместе с парнями дождаться дня, когда в Латвию вступят американцы и англичане. Ведь союзники, без сомнения, только притворяются верными Красной Армии; теперь, когда покончено с немцами, они обязательно повернут оружие против Советского Союза, — Дирик свято верил в это.

Себя Дирик считал хитрым и находчивым командиром: он никогда не принимал боя с превосходящими силами противника, и оттого ему удавалось сохранять свой отряд почти в полном составе до этой осени — второй послевоенной осени. Он считал, что поступает разумно, организуя нападения лишь на отдельных советских работников и уж, во всяком случае, не больше чем на двоих-троих сразу.

Банда Дирика скрывалась, перемещалась и нападала в пределах трех уездов. В каждом из этих уездов у нее была заранее оборудованная база в лесу, свои связные и помощники, благодаря которым Дирик примерно знал, когда и где происходят совещания коммунистов и активистов, что там говорят и решают. На большие собрания банда Дирика не нападала, гораздо вернее было подкараулить в удобном месте машину уездного комитета, милицейский мотоцикл, какого-нибудь комсомольца или секретаря местной парторганизации... Убить и тут же скрыться, проскочить по знакомым тропкам на другую базу, отсидеться там в полном бездействии, выждать, готовя в тиши планы новых налетов. Дирик казался неистощимым на такие планы, неистощимой была и его ненависть к Советской власти; так же настроены были и все его подчиненные. Преданность этих людей не внушала сомнений — ни для кого из них не было возврата в мирную жизнь. Дирик был убежден, что гораздо надежнее, чем любовь и дружба, людей связывает пролитая кровь.

Такая неудача! В одной из волостей народ собирался справлять Октябрьскую годовщину. Дирик узнал, что на торжественном собрании пойдет речь о создании первого в уезде колхоза; на собрании, помимо секретаря уездного комитета, будет присутствовать представитель из Риги. Сорвать это собрание Дирику было не по зубам, зато связной сообщил, что секретарь и столичный гость на рассвете поедут обратно по такой-то дороге.

Утро было туманное, хмурое. Банда ждала в засаде. Долгожданная машина приближалась медленно, огни фар нащупывали путь в туманных сумерках. Дирик подал знак, и перед машиной поперек дороги повалилась ель. Дирик крикнул, чтобы сдавались без разговоров. Дверца машины отворилась, вышли двое с поднятыми руками... И в то же мгновение случилось невероятное: из машины застрочил пулемет, а те двое бросили по ручной гранате и залегли в кювет.

Дирик понял, что попал в западню, что его план разгадали. Без сомнения, в машине сидели не те люди, которых он выслеживал, а опытные бойцы. Времени на раздумывание не было. Вслед за «газиком» подъехала вторая машина, грузовая, из нее выскочили солдаты и, пригнувшись, бросились в придорожный лесок. Дирику оставалось только дать приказ к отступлению, но оторваться от нападающих было уже невозможно: людям Дирика был навязан бой... Два дня продолжалось преследование, они уходили из одного окружения, чтобы очутиться в новом кольце, и Дирик терял одного парня за другим...

Дождь барабанил по тесовой крыше; монотонный звук успокаивал, нагонял сон, но жгучая горечь воспоминаний не давала Дирику уснуть. Вот он валяется на соломе по чужим сараям, командир, потерявший всех соратников, потерявший их по своей же вине, из-за собственной ошибки. В трусости Дирик не мог бы себя упрекнуть, нет, он не бросал парней на произвол судьбы, чтобы спасти свою шкуру. Он бежал лишь, когда был убит последний из его людей. Вернее, этот последний был тяжело ранен и мог попасть в плен живым, поэтому Дирик сам застрелил его. Когда он потом, пригнувшись, бежал по соснячку-подростку, со всех сторон визжали пули, и если ни одна не задела его, так только потому, что ему чертовски повезло.

А потом его укрыла темнота, в темноте Дирику удалось оторваться от преследователей. Лесную тишину уже не тревожили их шаги и выстрелы. Дирик постоял, прислушался, затаив вырывавшееся с хрипом дыхание. Хотелось только повалиться на мох и уснуть, но этого нельзя было делать, надо было пройти еще несколько километров, запутать следы и потом идти к убежищу, давно подготовленному, но еще ни разу не использованному. Теперь об этом убежище не знала ни одна живая душа, кроме Дирика: те, с кем он строил его, погибли.