Однако в последние месяцы Шура уже не жалуется, а только плачет, идя в школу и возвращаясь оттуда. Она не хочет ни с кем разговаривать, перестала общаться с подружками, с трудом засыпает, вскакивая по ночам, и почти ничего не ест. Но маму Шуры все это лишь раздражает. А сегодня, когда школьный психолог посоветовала проконсультировать девочку у психиатра, она в ответ лишь пообещала, что выбьет сама из головы дочери эту дурь.

✓ Правильно ли ведет себя мама Шуры по отношению к дочери?

✓ Как на ее месте поступили бы Вы?

Его поза «Мыслителя» знаменитой скульптуры Огюста Родена, мыслителя, желающего постичь истину, испугала меня отсутствием даже проблесков мысли в его затуманенном взоре, пытающемся постичь эту «истину».

Он был весь отрешенный, отчужденный от всех, не желающий ни с кем общаться, словно вправду сидел, как и Данте, у «Врат ада» и видел – что там, что за ними… то, что сам он когда-то создал. Правда, этому Данте было только два года, и в тот день он впервые пришел в детский сад, решив, что его мама таким образом бросила, почему-то оставив среди глупых детей, не дающих покоя даже самим себе.

Он был весь переполнен бессмыслием мыслей. Даже слезы застыли, не в силах скатиться, вися, словно сосульки, на длинных ресницах.

Он был рядом, но вовсе не здесь, в отрешенной своей виртуальности, убаюканный грустной мелодией и щемящим так душу напевом, вдруг познав безысходность депрессии, в своем ноющем от тоски сердце.

Я всегда вспоминаю его, безутешного и одинокого, потерявшего вкус к нашей жизни… Этот вкус он обрел вновь лишь дома, не вернувшись потом в детский сад, правда, горечь осталась надолго, думаю, что еще до сих пор… Лишь бы вновь не сидел у «Врат ада».

– Да, да, я знаю, что Вы новая мамина приятельница, – скороговоркой сообщила мне открывшая двери девочка, едва я переступила порог их квартиры, еще даже не познакомившись со мной. – Ника, – протянула она свою руку. – А Вы знаете какой-нибудь новый прикольный рецепт торта? – продолжала она разговаривать так, как будто бы мы встречались уже множество раз.

– Торта? – на всякий случай переспросила я, делая вид, что совершенно не замечаю ее почти хрестоматийного истощения и настолько худой фигуры, что нынче модный для девочек ее возраста и ее круга диагноз нервной анорексии уже можно было поставить при встрече с ней даже в трамвае. А основной симптом этой анорексии – отказ от пищи и постоянные попытки похудеть, с навязчивыми опасениями набрать вес вновь. – К сожалению, я плохо готовлю и не увлекаюсь рецептами.

– Вы что, не разбираетесь в питании? – В глазах Ники появилось презрение.

– Только в детском, – решила я получить хоть какое-то место в ее рейтинге.

– Речь идет о кашах?

– Да, Ника, в качестве прикорма. С каких месяцев жизни они уже показаны грудничкам и почему. Сколько белков, жиров и углеводов нужно ребенку, сколько калорий. – Презрение девочки начало заменяться любопытством.

– И про калории Вы тоже знаете?

– Даже умею считать.

– Я тоже, – мгновенно сообщила она, переключив мое внимание снова на торт, вспомнив, что его уже надо вынимать из духовки. И тут же стремглав бросилась на кухню, вернувшись через несколько минут в комнату с каким-то шедевром кондитерского искусства, во всяком случае, так охарактеризовала она нам с мамой свое кулинарное творчество, поставив блюдо с тортом на стол и суетливо обставляя его чашками с блюдцами.

Меня поражала ее активность. Со слов ее мамы я знала уже, что девочка больше года практически ничего не ест, покупая лишь для себя в аптеке какие-то специальные витамины, доводя всю семью до истерик и шока. А ведь Ника единственная дочь и самая главная радость в этой семье.

– Была радостью, – чуть ли не плача рассказывала мне ее мама. – А сейчас мы вообще забыли про это слово. С ней сплошная трагедия. Не ест, тает на наших глазах. Вес почти минусовый. Единственное, что удивляет, и это для нас необъяснимо, что как была, так и осталась первой ученицей в классе, да и в музыкальной школе лучше ее нет. Пишет стихи. Много читает. Увлекается шахматами. Никаких современных зависимостей. Даже к функциям мобильного телефона практически безразлична. Но… другая проблема – это еда.

А Ника уже приглашала к столу. Заботливо принялась ухаживать за мной и мамой, не забыв даже себе взять кусок торта и сделать вид, что собирается его есть. Затаив дыхание, я наблюдала. Но она снова начала выяснять у меня подробности моих знаний и умений, не спеша попивая чай, который для себя заварила отдельно, и не притрагиваясь к своему кондитерскому шедевру.

Я похвалила ее кулинарные способности, чуть ли не пропев дифирамбы торту. Ника любезно поблагодарила и, продолжая «изучать» подробности моей биографии, поинтересовалась – умею ли я играть на каких-нибудь музыкальных инструментах.

– Когда-то училась в музыкальной школе по классу скрипки, но больше нравились уроки фортепиано.

Казалось, что девочка только и ждала этих слов. Опустив взятый кусок торта вновь на тарелку, она подбежала к стоящему в комнате фортепиано. Ее тонкие палочки-пальцы профессионально забегали по черно-белым клавишам, то нежно лаская их в мелодичных легато, то отрываясь от их отполированной скользящей поверхности из-за прыжков стаккато. Ника играла действительно превосходно, вкладывая эмоции и душу, а главное – массу энергии.

Ну откуда, откуда она у нее в этом уже почти несуществующем теле? Как смогла она так сыграть Прокофьева?

А Ника уже рассказывала мне историю шахмат и про свои достижения на этом поприще.

– Наверное, Вам это неинтересно, – наконец спохватилась она. – Вы хоть знаете, что это такое? – не скрывала своего превосходства девочка.

– Я Вас предупреждала, – заерзала на стуле ее мама.

– Немного, – решила я тут же осадить Нику. – Во всяком случае, в твоем возрасте была даже чемпионом школы среди всех старшеклассников и делила первые-вторые места в чемпионатах по шахматам среди женщин в городе.

– В городе… – На минуту Ника даже замешкалась. А ее глаза уже не скрывали своего восхищения. Шахматы подняли планку моего рейтинга вверх. – Сыграем? – с надеждой посмотрела она на меня и, не дослушав моего ответа, уже продолжала экзаменовать дальше, пытаясь найти ахиллесову пяту, уверенная, что специалист подобен флюсу, позабыв про то, что за окном уже не времена «трехголового» Козьмы Пруткова.

Чтобы не упасть в глазах этой удивительно любознательной, талантливой и довольно самонадеянной девочки, мне пришлось использовать даже свои университетские филологические знания, но все равно, например, в понятиях молодежного сленга Ника опережала меня.

Эти несколько часов, проведенных нами друг с другом, пролетели словно мгновение. Я узнала про девочку все… но только лишь достойное восхищения… Самое главное – это странное отношение к пище – осталось за ширмой ее себяличностного нудизма. Она позволяла себе обнажать передо мной только свой ум, но не проблемы, в создании которых он принимал участие. Единственное, что подсказывала мне моя интуиция, так это то, что со стороны Ники ее невыносимое для родителей пищевое поведение было запланированной реакцией протеста. Но почему? Из-за чего? На это еще предстояло дать ответ, чтобы хотя бы попытаться помочь девочке.

До сих пор, вспоминая ту первую встречу с Никой, я ощущаю то сильное потрясение, которое она произвела на меня. Практически уже бестелесное существо-привидение, казалось бы с трудом держащееся на ногах, питающееся лишь какими-то мифическими чаями, и – поразительная работоспособность, настоянная на любознательности, с фантастическим конечным результатом… Первая ученица… Первая ученица с допингами из воздуха? Но как долго еще эти «допинги» позволят девочке вести эту эфемерно-воздушную жизнь эльфа? Ведь когда-то наступит предел. Эфемерность исчезнет, и придется опуститься на землю.