Но ее маме это почти безразлично. Она лишь накричит на ребенка – и все, а потом все равно уйдет тут же из дома. Но сегодня у дочки каприз затянулся, и истерика просто была бесконечной. В ответ мама схватила ремень и жестоко избила девчушку, обещая ей, что это будет всегда, если Оля начнет вновь капризничать.

✓ Как поступили бы Вы на месте мамы Оленьки?

Нелюбимый ребенок… Ребенок с заплаканным сердцем… И с душой, где накрапывает вечный дождь… Нелюбимый ребенок… всегда одинокий в толпе…

Когда она говорила об Эминеме, ее лицо подсвечивалось каким-то странным светом, напоминающим одновременно лунный блеск и солнечное сияние. Она могла говорить о нем без умолку, не останавливаясь, как самая ярая фанатка этого оскароносного, всемирно прославленного белого рэпера, с наливным яблочком таланта и червоточиной внутри. Она готова была всю жизнь посвятить слушанию его песен, о чем мама запрещала даже ей думать, и я была единственной ее собеседницей, которой она могла широко раскрыть душу.

Ей разрешали слушать только одну песню ее кумира, записанную на CD мамой специально для нее. Но Ася постоянно напевала другую, на незнакомом ей еще английском, то и дело спрашивая меня: правильно ли она выучила слова? Но я не знала ни этой песни, ни этих слов, хотя многое благодаря Асе начала познавать про эту звезду рэпа, следя в печати за супернасыщенной жизнью кумира подростков, чтобы не упасть лицом в грязь перед девочкой. Но она, спрашивая, не ожидала мой ответ. Ей просто надо было пропеть эту песню, произнося еще ей неизвестные слова как заклинание. Казалось, она изливала душу, зациклившись на этой песне! Но почему, но почему?

Ведь, собственно, из-за нее, из-за фанатства к этому самому Эминему, ко мне и обратилась мама Аси, хотя, казалось бы, для детей кумиромания как норма, как путь к взрослению. Да, «норма», но не в шесть же лет! А Асе было только шесть, и в эти шесть она была виновницей скандала между любимой ею мамой и обожаемым ею папой, которые почти что год как разошлись, все поделив, не поделив только… ее. И теперь «делят» каждый день без перерыва. И Ася ходит к адвокатам так регулярно, как и в садик. Но говорит одно и то же, что хочет жить лишь вместе с мамой и вместе с папой… И пусть в суде ее родителям так скажут. Да, в свои шесть она знакома уже с понятием суда, с законодательством, с разводом, с тем, в чем и многие из взрослых навряд ли понимают смысл. Но если бы не Эминем с этой своей дурацкой песней, навряд ли б мама захотела, чтобы Асе кто-то помогал…

В конце концов, живет ведь с мамой и вряд ли папа отберет. Пусть нанимает адвокатов, пуская деньги лишь на ветер. Но страсть ребенка к Эминему, такая длительная страсть, которую ничем не выбьешь, уже, конечно, беспокоит, ведь он матерый хулиган. А Асенька ее ребенок… такой невинный, такой нежный… И надо ж – этот Эминем, этот известный скандалист, впитавший с детства в свою плоть наркотики и алкоголь.

И вот я с Асей занимаюсь, уже который раз подряд, но разговор лишь о кумире, о том, как тяжело жилось ему, когда он был ребенком, не нужным маме, нелюбимым… вообще не нужным никому… Как папа от него ушел… А Асе просто повезло – ее так сильно любит мама… Затрагиваю тему «папа» – она не хочет идти вброд, а осторожно огибает ее, как лужу на пути.

– Да, моя дочка стала скрытной, раздражена почти весь день, не хочет ходить в детский сад, боится, что узнают там, что папа с нами не живет. Придумала себе болезни, которых нет. Теперь вот этот Эминем… Откуда только он вдруг взялся?

– А до развода была Ася другой?

– Конечно же другой. Но когда начались конфликты, причем в присутствии ее, мгновенно как-то изменилась, стала несносной, агрессивной, готовой броситься на нас, как только мы откроем рты, как будто бы она хотела своей агрессией закрыть их.

Она действительно хотела этой агрессией закрыть их, как своим телом амбразуру проема двери в их квартире, чтоб из нее никто не вышел. Она хотела сохранить так, как весталки в Древнем Риме, огонь родного очага. И оттого стала несносной в глазах родителей, хотя они и сделали ее такой несносной сами, сами…

Даже еще не разведясь, а только ссорясь, конфликтуя, теряя голову от гнева, родители хотят, чтоб дети, чтобы единственный ребенок смог стать третейским им судьей, не понимая – что нельзя. Родной ребенок стать не может для них вообще таким судьей, даже когда ему не шесть, как Асе, а гораздо больше. Ведь третейский судья прежде всего должен быть незаинтересованной стороной. А Ваш ребенок – заинтересованная сторона, и заинтересованная больше других. Он просто не представляет еще себе, как можно ему обойтись без кого-нибудь из родителей, как можно ему судить кого-то из них. И Ваши призывы к ребенку прийти именно к Вам на помощь, а не к другому родителю буквально способны «надорвать» его хрупкое «я». И жизнь его теперь станет предчувствием бури или цунами.

Короче говоря, дети как будто бы интуитивно предчувствуют становящуюся все более и более трафаретной год от года ситуацию надвигающегося развода. И, как могут, спасают семью, исполняя роль буфера или бетона. А высокое нервно-эмоциональное напряжение, испытываемое ими при выполнении этой роли, – цена адаптации к ней, цена, дающая о себе знать прежде всего на поведенческом уровне. И на наших глазах вдруг контактный ребенок превращается в неконтактного, робкий, мягкий, покладистый – в агрессивного…

Когда ласковый, нежный становится грубым… Когда вдруг на глазах удивленных родителей резко падает самооценка ребенка, будто бы альпинист с высоты прямо в пропасть. Падает, прогнозируя это падение… Ведь ребенок Ваш начал сбрасывать с пьедесталов «монументы», воздвигнутые им из «Вас», правда, очень боится разбить их, все еще не оставив надежду, что воздвигнет их снова, когда Вы помиритесь и семья снова станет такой же, как раньше.

Ваш ребенок пытается жить иллюзорно, понимая, что даже иллюзии нет, а есть голая правда, и очень печальная.

Так что это предразводное поведение еще больше меняется в худшую сторону, когда предчувствия ребенка полностью оправдались и родители в конце концов развелись.

Несмотря на пророческое предчувствие, известие о разводе вызывает у ребенка сильный психоэмоциональный стресс, сопровождающийся всеми фазами его, выявленными прославившимся этим открытием канадским ученым Гансом Селье. Причем в первой фазе – реакции тревоги Вас способно даже удивить безразличие ребенка ко всему, что происходит дома. Он как будто замыкается в себе, что-то взвешивая про себя «до миллиграмма», словно на аналитических весах.

Но как только взвесил и опомнился, начинает вдруг сопротивляться ситуации (вторая стадия – сопротивление), чтобы снова сохранить семью, и мобилизует все свои возможности для этого.

Если же попытки безуспешны, в третьей стадии (истощение) он постепенно весь опустошается и меняется буквально на глазах, став почти что не похожим на себя, будто его кто-то подменил. Весь натянут, как струна, от напряжения, он готов взорваться моментально по любому поводу и без, переполненный агрессией и злостью на себя и на своих родителей, на всех тех, кто оказался рядом, вовсе даже не причастный к этому. Он как будто самозащищается и готов к самообороне, хотя на него никто не нападает. То и дело всем грубит без видимых причин, постоянно путается в мыслях, даже может начать заикаться.

Ему совершенно безразлично, как он выглядит, опрятен или нет, хотя раньше придавал всему этому огромное значение. Увлечения уже совсем забыты, поведение становится вдруг странным, фразы сообщают о депрессии. Происходят изменения внимания и памяти, словно в одно ухо вдруг зашло, а в другое ухо тут же вышло.

Он уныл, печален и плаксив.

Если Вам вначале показалось, что ребенок в первой фазе стресса слишком долго начал «размышлять», не выражая свои чувства почти целый месяц, и лишь через этот срок, проснувшись после зимней «спячки», – налицо синдром посттравматического стресса. Он обычно может проявляться тремя типами возможных отклонений в поведении детей.