Том-ан-Лонаху, откуда Гловер наблюдал эту картину. Ла-

дья, возглавлявшая процессию, несла на корме особый

помост, на котором, убранное в белый холст, но с непо-

крытым лицом, возлежало тело усопшего вождя. Его сын и

ближайшие родственники теснились на этой ладье, а сле-

дом шли бессчетные суденышки всех родов, какие только

оказалось возможным собрать по самому Лох-Тэю и при-

тащить волоком по сухопутью с Лох-Ирна и отовсюду, –

иные из очень ненадежного материала. Здесь были даже

курраги, сделанные из воловьих шкур, натянутых на иво-

вый каркас, – нечто вроде древнебританских лодок. Мно-

гие прибыли даже на плотах, связанных нарочно для этого

случая из чего пришлось и кое-как, так что представлялось

вполне вероятным, что иные из сородичей покойного еще

до окончания проводов отправятся в царство духов, чтобы

там услужать своему вождю.

Когда с меньшей группы челнов, стянувшихся к краю

озера в стороне от островка, завидели главную флотилию,

гребцы принялись окликать друг друга таким дружным и

громким плачем, с такими протяжными и странными ка-

денциями, что не только вспугнутые олени изо всех лощин

на много миль вокруг бросились искать прибежища далеко

в горах, но и домашний скот, привычный к человеческому

голосу, был охвачен тем же страхом и, подобно своим ди-

ким сородичам, устремился с пастбищ в болота и дебри.

На эти звуки стали выходить из монастыря, из-под

низкого его портала, иноки, обитатели островка, неся рас-

пятие, хоругвь и все дароносицы, какие имелись у них,

одновременно загремели над озером все три колокола,

гордость обители, и похоронный звон докатился до слуха

смолкшей толпы, сливаясь с торжественным католическим

гимном, который запели иноки, начав крестный ход. Один

за другим вершились всевозможные обряды, покуда род-

ственники выносили тело на берег и, сложив на песчаной

косе, издавна посвященной этой цели, творили вокруг

усопшего деасил72. Когда тело подняли, чтобы отнести его

в церковь, из собравшейся толпы вырвался новый много-

голосый вопль, в котором низкие голоса воинов и звонкий

женский стон сплетались со срывающимися возгласами

стариков и захлебывающимся плачем детей. И снова – в

последний раз – прокричали коронах, когда тело вносили в

глубину храма, куда допустили проследовать только самых

72 Очень древний обряд, заключающийся в том, что близкие трижды проходят

вокруг тела усопшего или вокруг живого человека, призывая на него благословение.

Деасил следует совершать посолонь, то есть, двигаясь справа налево. Если накликают

проклятие, то движутся против солнца – слева направо.

близких родственников покойного и наиболее видных

предводителей клана. Последний скорбный вопль был так

чудовищно громок и подхвачен таким стократным эхом,

что Гловер непроизвольно поднял руки к ушам, чтобы не

слышать или хотя бы заглушить этот пронзительный звук.

Он все стоял, зажав уши, когда ястребы, совы и другие

птицы, всполошенные бешеным визгом, уже почти успо-

коились в своих гнездах. Вдруг, едва он отнял руки, чей-то

голос рядом с ним сказал:

– Как по-вашему, Саймон Гловер, под такой ли гимн

покаяния и хвалы подобает жалкому, потерянному чело-

веку, исторгнутому из бренного праха, в котором пребывал

он, предстать пред своим творцом?

Гловер обернулся и в белобородом старике, стоявшем

рядом с ним, без труда узнал по ясным и кротким глазам и

доброму лицу отца Климента, монаха-картезианца, хотя

вместо иноческой одежды проповедник был закутан в

грубошерстный плащ, а голову его покрывала шапочка

горца.

Вспомним, что Гловер относился к этому человеку с

уважением и вместе с тем – с неприязнью: ибо монаха

нельзя было не уважать за его личные свойства и душевный

склад, неприязнь же порождалась тем, что еретическая

проповедь отца Климента явилась причиной изгнания его

дочери и его собственных бед. Поэтому отнюдь не с чув-

ством чистосердечной радости ответил он на поклон отца

Климента, а когда монах повторил свой вопрос, каково его

мнение об этих диких погребальных обрядах, проворчал:

– Да не знаю, мой добрый отец. Во всяком случае, эти

люди исполняют свой долг перед покойным вождем со-

образно с обычаями их предков: они выражают, как умеют,

сожаление об утрате друга и возносят по-своему молитву о

нем к небесам. А что сотворяется от чистой души, то, по

моему разумению, должно быть принято благосклонно.

Будь это иначе, небо, думается мне, давно просветило бы

их и научило делать по-другому.

– Ты ошибаешься, – ответил монах. – Правда, бог по-

слал свой свет всем нам, хотя и не в равной мере, но люди

нарочно закрывают глаза и свету предпочитают мрак. Этот

народ, пребывая во тьме, примешивает к ритуалу рим-

ско-католической церкви древнейшие обряды своих отцов

и, таким образом, к мерзости церкви, развращенной бо-

гатством и властью, добавляет жестокость и кровавый

обычай диких язычников.

– Отец, – отрезал Саймон, – по-моему, ваше присутст-

вие будет полезнее там, в часовне, где вы сможете помочь

вашим братьям в отправлении церковной службы. Это

лучше, нежели смущать и расшатывать веру такого, как я,

смиренного, хотя и невежественного христианина.

– А почему ты говоришь, мой добрый брат, что я по-

трясаю основы твоей веры? – отвечал Климент. – Я пре-

дался небесам, и, если нужна моя кровь, чтобы укрепить

человека в святой вере, которую он исповедует, я, не ко-

леблясь, отдам ее всю ради этой великой цели.

– Ты говоришь от души, отец, не сомневаюсь, – сказал

Гловер. – Но если судить об учении по его плодам, то,

по-видимому, небо покарало меня рукою церкви за то, что

я внимал ложному учению. Пока я не слушал тебя, ничто не

смущало моего исповедника, хотя бы я и признавался ему,

что рассказал приятелям за кружкой пива какую-нибудь

веселую историю, пусть даже про инока или монашку.

Если случалось мне сказать, что отец Губерт* больше ус-

певает в охоте за зайцами, чем за человеческими душами, я,

бывало, исповедаюсь в этом викарию Вайнсофу, а он по-

смеется и во искупление греха заставит меня кое-что за-

платить… Когда же мне случалось обмолвиться, что ви-

карий Вайнсоф больше привержен чарке, чем своему мо-

литвеннику, я исповедовался в том отцу Губерту, и новая

пара перчаток для соколиной охоты все улаживала. Таким

образом, я, моя совесть и добрая наша матерь церковь жили

в добром мире, дружбе и взаимной терпимости. Но с тех

пор как я слушаю вас, отец Климент, это доброе согласие

пошло прахом, и мне непрестанно угрожают чистилищем

на том свете и костром на этом. А потому держитесь-ка вы

особняком, отец Климент, или разговаривайте только с

теми, кто может понять ваше учение. У меня не хватит духу

стать мучеником: я никогда в жизни не мог набраться

храбрости даже на то, чтобы снять пальцами нагар со

свечи, и, сказать по правде, я намерен вернуться в Перт,

испросить прощения в церковном суде, отнести свою вя-

занку дров к подножию виселицы в знак покаяния и снова

купить себе имя доброго католика, хотя бы ценой всего

земного богатства, какое у меня еще осталось.

– Ты гневаешься, дорогой мой брат, – сказал Климент. –

Тебе пригрозили кое-чем на этом бренном свете, малень-

кой земной потерей, и ты уже раскаиваешься в добрых

мыслях, которых когда-то держался.

– Вам, отец Климент, легко так говорить, потому что

вы, наверно, давно отреклись от земных благ и богатств и