обратился спиной к несуществующей опасности и пус-

тился прочь самым скорым шагом – Смит не сомневался,

что он живо примчится домой.

«Придется иметь дело еще с одним языкастым дураком,

– подумал кузнец. – Но на него у меня тоже заготовлен

кляп. Есть у менестрелей притча про галку в чужих перьях,

так Оливер и есть та самая галка, и, клянусь святым Дун-

станом, если он станет болтать обо мне лишнее, я так из

него повыдергаю перья, как ястреб никогда не ощипывал

куропатку. И он это знает».

Пока эти мысли теснились в его голове, он почти достиг

конца своего пути и с измученной певицей, чуть дышавшей

от усталости и страха и все еще цеплявшейся за его плащ,

добрался наконец до середины Уинда – переулка, в кото-

ром стояла его кузница и по которому при той неопреде-

ленности, с какой тогда присваивались фамилии, оружей-

ник получил одно из своих прозваний.

Здесь во всякий день можно было видеть пылающий

горн, и четверо полуголых молодцов оглушали округу

стуком молота по наковальне. Но по случаю праздника

святого Валентина молотобойцы заперли заведение и по-

шли по своим делам – помолиться и поразвлечься. Дом,

примыкавший к кузнице, принадлежал Генри Смиту, и

хотя самый дом был невелик и стоял в узкой улочке, зато за

ним раскинулся большой сад с плодовыми деревьями, так

что, в общем, он представлял собой приятное жилище.

Кузнец не стал ни стучать, ни звать, боясь, что тогда все

соседки кинутся к дверям и к окнам, а вынул из кармана

собственного изготовления ключ от внутреннего замка – в

то время завидная и редкая диковина – и, отперев дверь,

провел спутницу в свой дом.

Помещение, куда вошли Генри с бродячей певицей,

представляло собою кухню, служившую у людей одного со

Смитом состояния также и столовой, хотя кое у кого, как,

например, у Саймона-перчаточника, обедали в особой

комнате, а не там, где шла стряпня. В углу этого помеще-

ния, прибранного с необычайным пристрастием к чистоте,

сидела старуха, которую по ее опрятному платью и по то-

му, как ровно была накинута ее пунцовая шаль, спадавшая

с головы на плечи, можно было принять и за более важную

особу, чем ключницу Смита. Но именно в этом, и ни в чем

другом, было жизненное назначение Лакки Шулбред. Ут-

ром ей так и не пришлось побывать у обедни, а сейчас она

удобно расположилась у очага, и с левой ее руки свеши-

вались до половины перебранные четки, прочтенная до

половины молитва замирала на ее губах, ее полузакрытые

глаза боролись с дремотой, покуда она ждала, когда вер-

нется ее питомец, и гадала в недоумении, к которому же

часу он явится домой. Она вскочила, услышав, что он во-

шел, и остановила на его спутнице взгляд, выразивший

поначалу крайнее удивление, а затем изрядную досаду.

– Святые да благословят ныне зеницу глаз моих, Генри

Смит! – провозгласила она с глубокой набожностью.

– От всего сердца – аминь! Подай нам поскорее, добрая

няня, чего-нибудь поесть, потому что бедная скиталица,

боюсь я, обедала совсем не плотно.

– И снова я прошу: да охранит богородица глаза мои от

злого наваждения сатаны!

– Да будет так, скажу тебе и я, добрая женщина. Но что

толку в твоем бормотании и молениях? Ты меня не слы-

шишь? Или не хочешь делать что приказано?

– Значит, это он… он как есть! Но горе мне! Это

все-таки дьявол в его обличье – а то с чего бы виснуть у

него на плаще какой-то девке?.. Ох, Гарри Смит, и не за

такие штуки люди называли тебя непутевым парнем! Но

кто бы мог подумать, что Гарри приведет случайную по-

любовницу под кров, где жила его достойная мать и где

тридцать лет живет его няня!

– Успокойся, старая, и образумься, – сказал Смит. – Эта

музыкантша никакая не полюбовница – ни моя и ничья,

насколько мне известно. Она с первым кораблем отправ-

ляется в Данди, и мы должны приютить ее до утра.

– Приютить! – повторила старуха. – Можешь сам при-

ютить этакую скотинку, если тебе угодно, Гарри Уинд, но я

не стану ночевать в одном доме с негодной девкой, уж будь

покоен.

– Ваша мать на меня рассердилась, – сказала Луиза, не

поняв, кто они друг другу. – Я не хочу оставаться здесь,

если это для нее оскорбительно. Нет у вас при доме ко-

нюшни или хлева? Пустое стойло отлично послужит

спальней для нас с Шарло.

– Именно! Я думаю, к такой спальне ты больше всего и

привыкла, – подхватила тетушка Шулбред.

– Послушай, няня Шулбред, – сказал кузнец, – ты

знаешь, как я тебя люблю и за твою доброту и в память

моей матери, но клянусь святым Дунстаном, который за-

нимался одним со мной ремеслом, в своем доме я сам хочу

быть хозяином, и если ты уйдешь от меня, не имея к тому

других оснований, кроме своих нелепых подозрений, то уж

измышляй потом сама, как ты откроешь дверь, когда вер-

нешься, потому что от меня тебе помощи не будет, так и

знай!

– Хорошо, мой мальчик, но все-таки я не осрамлю свое

честное имя, которое ношу вот уж шестьдесят лет. Мать

твоя того себе не позволяла, не позволяю себе и я водить

компанию с горлодерами, да фокусниками, да певицами, и

уж не так мне трудно будет найти себе жилье, чтобы ос-

таваться под одною крышей с такой вот бродячей прин-

цессой.

С этими словами строптивая домоправительница при-

нялась поспешно налаживать для выхода свою тартановую

накидку, пытаясь надвинуть ее вперед, чтоб не было видно

под ней белого полотняного чепца, края которого обрам-

ляли ее изрезанное морщинами, но все еще свежее, со

здоровым румянцем лицо. Управившись с этим, она взяла в

руки палку, свою верную подругу в странствиях, и двину-

лась к двери, когда Смит заступил ей дорогу:

– Погоди, старая, дай хоть с тобою рассчитаться. Я

немало должен тебе за службу – жалованье, наградные.

– И взбредет же в твою глупую голову! Какое жалова-

нье и наградные могу я принять от сына твоей матери, ко-

торая кормила меня, одевала и обучала, как сестру родную!

– И так-то ты платишь ей, няня, за добро – покидаешь ее

единственного сына в час нужды!

Тут, видно, в упрямой старухе заговорила совесть. Она

остановилась и посмотрела на своего хозяина, на девуш-

ку-менестреля, опять на хозяина, потом покачала головой

и, кажется, решила все-таки направиться к выходу.

– Я принял эту бедную странницу под свой кров только

для того, – уговаривал Смит, – чтобы спасти ее от тюрьмы

и плетей.

– А зачем тебе понадобилось ее спасать? – сказала не-

умолимая тетушка Шулбред. – Уж верно, она заслужила и

то и другое, как вор заслуживает пенькового воротника.

– Не знаю, может да, может нет. Но уж никак она не

заслужила, чтоб ее засекли насмерть или заморили голодом

в тюрьме, а таков удел каждого, на кого пала злоба Черного

Дугласа.

– А ты идешь наперекор Черному Дугласу ради бро-

дяжки-потешницы? Да это же будет самой скверной из

твоих ссор… Ох, Генри Гоу, лоб у тебя покрепче, чем же-

лезо твоей наковальни!

– Я иногда сам так думаю, миссис Шулбред, но ежели я

получу два-три пореза в этом новом споре, кто, спрошу я,

будет мне лечить их, когда ты от меня сбежишь, как

вспугнутый дикий гусь? А еще спрошу, кто примет в дом

мою молодую жену, которую я надеюсь привести на этих

днях к нам в Уинд?

– Ах, Гарри, Гарри, – сказала, покачивая головой, ста-

руха, – так ли честный человек готовит дом к приему но-

вобрачной? Тебе нужно вступить на тропу скромности и

благоприличия, а не распутства и буйства.

– Опять говорю тебе: эта несчастная женщина для меня