грешно! И неужели мудрый реформатор церкви строит

планы, сами по себе столь несправедливые, на такой шат-

кой основе? Мой добрый отец, с каких это пор закоренелый

развратник так переменился нравственно, что станет те-

перь с честными видами дарить своим вниманием дочь

пертского ремесленника? Перемена свершилась, очевидно,

за два дня, ибо не прошло и двух суток с той ночи, когда он

ломился в дом моего отца, замыслив нечто похуже грабежа.

И как вы думаете, если бы даже сердце склоняло Ротсея на

такой неравный брак, могли бы он осуществить свое же-

лание, не поставив под удар наследственное право и самую

жизнь, когда одновременно ополчатся против него Дуглас

и Марч за поступок, в котором каждый из них усмотрит

оскорбление и беззаконную обиду своему дому? Ох, отец

Климент, где же была ваша строгая убежденность, ваше

благоразумие, когда вы позволили себе обольститься такой

странной мечтой и дали право ничтожной вашей ученице

жестоко вас упрекать?

Слезы проступили на глазах у старика, когда Катрин,

явно и горестно взволнованная своими же словами, нако-

нец замолчала.

– Устами младенцев, – сказал он, – господь корил тех,

кто казался мудрейшим своему поколению. Я благодарю

небо, что оно, уча меня разуму и порицая за тщеславие,

избрало посредником такую добрую наставницу… Да,

Кэтрин, я больше не вправе теперь дивиться и возму-

щаться, когда вижу, как те, кого судил доселе слишком

строго, борются за преходящую власть, а говорят притом

неизменно языком религиозного рвения. Благодарю тебя,

дочь, за твое спасительное предостережение и благодарю

небо, что оно дало мне услышать его от тебя, а не из более

суровых уст.

Кэтрин подняла голову, чтоб ответить и успокоить

старика, чье унижение было для нее мучительно, когда ее

глаза остановились на чем-то неподалеку. Среди уступов и

утесов, забравших в кольцо место их уединения, были два,

стоявшие в таком тесном соседстве, что казались двумя

половинами одной скалы, рассеченной землетрясением или

ударом молнии. Между ними среди нагромождения камней

зияла расселина в четыре фута ширины. А в расселину за-

брался дубок по одной из тех затейливых прихотей, какими

нас нередко удивляет растительный мир в подобных мес-

тах. Деревцо, низкорослое и чахлое, ища пропитания, во

все стороны разостлало корни по лицу скалы, и они за-

легли, как военные линии сообщения, извилистые, скрю-

ченные, узловатые, точно огромные змеи Индийских ост-

ровов. Когда взгляд Кэтрин упал на это причудливое

сплетение узловатых сучьев и скрюченных корней, ей по-

мерещилось, что чьи-то большие глаза мерцают среди них

и неотрывно смотрят на нее, большие, горящие, точно глаза

притаившегося зверя. Она вздрогнула, молча указала на

дерево старику и, вглядевшись пристальней сама, разли-

чила наконец копну рыжих волос и косматую бороду, ко-

торые раньше были скрыты за нависшими ветвями и

скрюченными корнями дерева.

Увидев, что его открыли, горец, каковым он оказался,

выступил из своей засады и, двинувшись вперед, предстал

пред наблюдателями великаном в красно-лилово-зеленом

клетчатом пледе, под которым надета была бычьей кожи

куртка. За спиной у него висели лук и колчан, голова была

обнажена, но всклокоченные волосы служили ему как ир-

ландцу – кудри, головным убором и с успехом заменяли

шапку. На поясе у него висели меч и кинжал, а рука сжи-

мала датскую секиру, чаще называемую лохаберской*. Из

тех же естественных ворот вышли один за другим еще

четыре человека, такие же рослые и в таком же одеянии и

вооружении.

Кэтрин достаточно привыкла к грозному виду горцев,

проживающих так близко от Перта, а потому ничуть не

испугалась, как могла бы испугаться на ее месте другая

девушка из Низины. Она довольно спокойно смотрела, как

пять исполинов выстроились полукругом по бокам и спе-

реди от нее и монаха, глядя в упор на них обоих во все свои

большие глаза, выражавшие, насколько она могла судить,

дикарский восторг перед ее красотой. Она кивнула им и

произнесла не совсем правильно обычные слова гэльского

приветствия. Старший по годам, вожак отряда, ответил тем

же и снова застыл, безмолвный и недвижимый. Монах

молился, перебирая четки, и даже у Кэтрин возникло

странное сомнение, она встревожилась за свою безопас-

ность и спрашивала мысленно, уж не следует ли – ей счи-

тать себя пленницей. Решив проверить это на опыте, она

двинулась вперед, как будто желая спуститься вниз по

склону, но, когда она попробовала пройти сквозь цепь,

горцы протянули между собою свои секиры, закрыв, таким

образом, все промежутки, где могла бы она проскользнуть.

Несколько растерявшись, но не впав в уныние, так как

не могла предположить здесь злой умысел, Кэтрин присела

на один из разбросанных крутом обломков скалы и сказала

несколько ободряющих слов стоявшему подле монаху.

– Если я и страшусь, – сказал отец Климент, – то не за

себя: что ни учинят надо мной эти дикари – размозжат ли

мне голову своими топорами, как быку, когда, отработав

положенное, он осужден на убой, или свяжут ремнями и

передадут другим, кто лишит меня жизни более жестоким

способом, – меня это мало заботит, лишь бы тебя, дорогая

дочь, отпустили они невредимой.

– Мы оба, – ответила пертская красавица, – не должны

ждать ничего дурного… А вот идет и Конахар, чтобы

уверить нас в этом.

Но последние слова она проговорила, едва веря собст-

венным глазам, – так неожиданны были осанка и наряд

красивого, статного, одетого чуть ли не роскошно юноши,

который, соскочив, как серна, с довольно высокого утеса,

встал прямо перед нею. На нем был тот же тартан, что и на

тех, что явились первыми, но перехваченный у локтей и на

шее золотым ожерельем и запястьями. Кольчуга, обле-

кавшая стан, была из стали, но начищена до такого блеска,

что сияла, как серебряная. Руки унизаны были богатыми

украшениями, а шапочку, кроме орлиного пера, отмечав-

шего в носителе достоинство вождя, украшала еще и зо-

лотая цепочка, несколько раз обернутая вокруг нее и за-

крепленная большой пряжкой, в которой мерцали жемчуга.

Застежка, скреплявшая на плече клетчатый плащ, или плед,

как его называют теперь, была тоже из золота, большая,

затейливой резьбы. В руках у него не было никакого ору-

жия, если не считать легкой ивовой трости с гнутой руко-

ятью. Весь вид его, вся повадка, в которой недавно про-

глядывало сознание приниженности, была теперь смелой,

вызывающей, высокомерной. Юноша стоял перед Кэтрин,

самодовольно улыбаясь, словно вполне отдавая себе отчет,

насколько изменился к лучшему, и ожидая, узнает ли она

его.

– Конахар, – сказала девушка, спеша положить конец

тягостной неуверенности, – это люди твоего отца?

– Нет, прекрасная Кэтрин, – отвечал молодой человек, –

Конахара больше нет, это имя существует отныне только в

напоминание о перенесенных им обидах и о мести, которой

требуют они. Я ныне Иан Эхин Мак-Иан, сын вождя, воз-

главляющего клан Кухил. Я изменил имя, и с меня, как ты

видишь, слиняло чужое оперение. А эти люди состоят не

при моем отце, а при мне. Здесь только половина моей

личной охраны. Весь отряд составляют мой приемный отец

с восемью своими сыновьями. Они являются моими тело-

хранителями и наперсниками и тем лишь дышат, что ис-

полняют каждое мое повеление. А Конахар, – добавил он,