всех телесных скорбей и душевных страданий. Выходите с

нею вперед, говорю вам, дабы каждый из нас мог видеть

священную оболочку, в которой заключен драгоценный

напиток.

Принц, как сказал, вошел в дом и, прекрасно зная рас-

положение комнат, взбежал по лестнице в сопровождении

пажа, тщетно умолявшего соблюдать тишину, и со всей

своей буйной ватагой ворвался в комнату раненого.

Если доводилось вам, несмотря на мучительную боль,

заснуть под действием снотворного, а затем из-за шума

пробудиться от того неестественного бесчувствия, в кото-

рое вас насильственно погрузило лекарство, то вы легко

себе представите тревогу и смятение сэра Джона Рэморни и

его телесную муку, взаимно усиливавшие друг друга. А

если вы учтете, что вдобавок к этим чувствам его смущала

мысль о преступном приказе, недавно отданном и, воз-

можно, исполняемом в эту минуту, вы тогда поймете, как

было страшно пробуждение, которому раненый предпочел

бы вечный сон. В стоне, каким дал он знать, что к нему

возвращается сознание, было что-то настолько жуткое, что

даже бражники благоговейно смолкли. В полулежачем

положении, как застал его сон, сэр Джон повел глазами, и

ворвавшиеся в комнату странные фигуры представились

его расстроенному воображению вдвойне причудливыми.

– Значит, все это так, – забормотал он про себя, – не

лжет писание! Вот они, черти, и я осужден навеки! Сна-

ружи нет никакого огня, но я чувствую его… чувствую в

своей груди… Он так горит, точно там, внутри, пылают

семь печей.

Пока он в смертном ужасе глядел вокруг, стараясь хоть

несколько прийти в себя, Ивиот подошел к принцу и, упав

перед ним на колени, взмолился, чтобы тот удалил из

комнаты своих людей.

– Этот шум, – сказал он, – может стоить моему хозяину

жизни.

– Не бойся, Чивиот, – ответил герцог Ротсей. – Будь он

даже на пороге смерти, вот это вырвет у чертей их добы-

чу… Поднесите тыкву, господа.

– Приложиться к бутыли для него смерть, – сказал

Ивиот. – Если он сейчас выпьет вина, он умрет.

– Так должен выпить за него кто-нибудь другой, его

заместитель, и больной исцелится. Да пожалует наш пре-

освященный владыка Бахус сэра Джона Рэморни утехою,

веселием сердечным, прочисткой легких и игрой вообра-

жения – своими приятнейшими дарами! А на верного

слугу, который за него осушит кубок, да перейдут тошнота

и рвота, расслабление нервов, муть в глазах и сумятица в

мыслях – все то, что наш великий властитель добавляет к

своим дарам, ибо иначе, прияв их, мы бы слишком упо-

добились небожителям… Что скажешь, Ивиот? Не будешь

ли ты тем верным слугой, который осушит чашу во благо

своего господина как его представитель? Выпей, и мы уй-

дем удовлетворенные, потому что, сдается мне, вид у на-

шего вассала плоховатый.

– Я бы сделал все, что в моих силах, – сказал Ивиот, –

лишь бы избавить моего господина от питья, которое мо-

жет его убить, а вашу светлость – от сознания, что вы ви-

новник его смерти. Но вот человек, который совершит этот

подвиг с великой охотой и вдобавок поблагодарит ваше

высочество.

– Кого мы видим пред собой? – сказал принц. – Мясник,

и, кажется, прямо с бойни! Разве мясники не отдыхают от

дел в канун великого поста? Ух, как разит от него кровью!

Это сказано было о Бонтроне. Ошеломленный шумом в

доме, где ожидал найти мрак и тишину, и одурев от вина,

поглощенного им в огромном количестве, он стоял в две-

рях, тупо глядя на странное зрелище, его куртка буйволо-

вой кожи была залита кровью, а в руке он держал окро-

вавленный топор, являя отталкивающий вид для бражни-

ков, ощутивших в его присутствии безотчетный страх и

омерзение.

Когда этому неуклюжему и свирепому дикарю под-

несли тыквенную бутыль и он жадно протянул к ней руку,

измазанную, казалось, в крови, принц закричал:

– Уведите его вниз – мерзавец не должен пить перед

нами! И найдите ему другой какой-нибудь сосуд, а не

священную тыкву, эмблему нашей гульбы. Лучше всего

подошло бы свиное корыто, если сыщется. Убрать его

отсюда и напоить как положено, во искупление трезвости

его хозяина… А меня оставьте с сэром Джоном и его па-

жом… Нет, по чести – он мне очень не понравился на вид,

тот мерзавец!

Спутники принца вышли из комнаты, остался один

Ивиот.

– Боюсь, – начал принц, подойдя к кровати, совсем в

другом тоне, чем говорил до сих пор, – боюсь, мой дорогой

сэр Джон, что мы явились не вовремя. Но вина на тебе

самом. Ты знаешь наш старый обычай и сам принимал

участие в подготовке к празднику, а между тем с Вален-

тинова дня не показывался нам на глаза – а сегодня заго-

венье перед великим постом! Твое дезертирство граничит с

прямым мятежом и означает измену Королю Веселья и

уставу ордена Тыквенной Бутыли.

Рэморни поднял голову и остановил на принце ту-

манный взгляд, потом кивнул Ивиоту, чтобы тот дал ему

пить. Паж налил большую чашу настоя ромашки, которую

больной осушил жадными глотками, торопливо и весь

дрожа. Затем он несколько раз приложился к живительной

эссенции, нарочно для такого случая оставленной врачом,

и его рассеянные мысли пришли наконец в ясность.

– Дай мне пощупать твой пульс, дорогой Рэморни, –

сказал принц, – я кое-что смыслю в этом искусстве. Как!

Ты мне протягиваешь левую руку, сэр Джон? Это против

правил как медицины, так и учтивости.

– Правая уже отслужила вашему высочеству, – про-

бормотал больной тихим, надломленным голосом.

– Что ты хочешь сказать? – смутился принц. – Я знаю,

твой слуга Черный Квентин потерял руку, но он и левой

может наворовать ровно столько, сколько надо, чтобы

угодить на виселицу, так что в его судьбе ничто, в сущно-

сти, не изменилось.

– Эту потерю на службе вашей милости понес не он…

Ее понес я, Джон Рэморни.

– Ты? – сказал принц. – Ты дурачишь меня, или твой

рассудок еще не прояснился после снотворного.

– Даже если сок всех маков Египта сольется в одно

питье, – сказал Рэморни, – его действие на меня рассеется,

когда я погляжу вот на это.

Он вынул из-под одеяла забинтованную правую руку и

протянул ее принцу.

– Если все это развязать, – сказал он, – ваше высочество

увидит кровавый обрубок – все, что осталось от той руки,

которая всегда была готова обнажить меч по первому ве-

лению вашей милости.

Ротсей в ужасе отшатнулся.

– Это должно быть отомщено! – воскликнул он.

– В малой мере уже отомщено, – сказал Рэморни. –

Кажется, я видел здесь только что Бонтрона… Или видение

ада, возникшее в моем мозгу, когда я пробудился, поро-

дило близкий ему образ? Ивиот, позови этого скота – ко-

нечно, если он в пристойном виде.

Ивиот вышел и вскоре вернулся с Бонтоном, избавив

его от наказания, для него не столь уж неприятного, – вы-

пить вторую бутыль вина, потому что первую он уже

осушил и она не произвела на него заметного действия.

– Ивиот, – сказал принц, – не позволяй этой твари по-

дойти ко мне. Моя душа отшатывается от него в ужасе и

отвращении, в его внешности есть что-то столь чуждое

моей природе, что меня кидает в дрожь, как перед мерзо-

стной змеей, против которой восстает инстинкт.

– Сперва послушаем, что он скажет, милорд, – возразил

Рэморни. – Он немногословен, как никто, разве что заста-

вили бы говорить мехи с вином. Ты с ним расправился,

Бонтрон?

Дикарь поднял секиру, которую все еще держал в руке,

и снова опустил лезвием вниз.

– Хорошо. Как ты узнал человека? Ночь, мне сказали,