кровь проливать… Но я голову дам на отсечение, что это

сделали горцы. В Перте не было человека – ни лэрда, ни

простого мужика, – который посмел бы выйти один на один

против Генри Смита. Небось накинулись на него гурьбой.

Увидишь сама, когда разберутся в этом деле!

– Горцы! – повторила Кэтрин, словно ее смущала ка-

кая-то неотступная мысль. – Горцы… О, Конахар! Кона-

хар!

– Вот-вот! Ты, скажу я, угадала, Кэтрин: он самый! Ты

же видела, в ночь на святого Валентина они повздорили, до

драки дело дошло. А у горца на такие вещи память длин-

ная. Дай ему оплеуху на Мартынов день, у него до духова

дня будет гореть щека. И кто только назвал сюда длинно-

ногих бездельников делать в городе свою кровавую рабо-

ту?

– Горе мое! Это я! – сказала Кэтрин. – Я, я привела сюда

горцев, я послала за Конахаром… Да, они подстерегали

добычу у себя в горах, а я привела их сюда и отдала ее в их

руки! Но я должна увидеть своими глазами, и тогда… мы

что-нибудь сделаем. Скажи отцу, что я мигом вернусь.

– В уме ли ты, девочка моя? – закричала Дороти, когда

Кэтрин, не глянув на нее, выбежала вон. – Куда ты пойдешь

в таком виде на улицу? Волосы висят ниже пояса, а еще

слывешь первой красавицей в Перте… Силы небесные,

выскочила на улицу, и ей хоть бы что, а старый Гловер так

теперь взбеленится, точно я могла удержать ее силком!

Летит как сумасшедшая… Вот тебе и утро пепельной

среды! Как же быть? Ежели пойти искать хозяина в толпе,

так меня собьют с ног и затопчут, и никто не пожалеет о

старухе. А побежать за Кэтрин – куда там, разве за ней

угонишься? Ее, чай, и след простыл!. Пойду-ка я к соседу,

к Николу-цирюльнику, и все ему расскажу.

Покуда верная Дороти выполняла свое разумное ре-

шение, Кэтрин мчалась по улицам Перта в таком виде, что

в другое время привлекла бы к себе все взоры. Она неслась

очертя голову, нисколько не похожая на ту скромную и

выдержанную девицу, какой се привыкли видеть люди:

простоволосая, ни шарфа, ни накидки, которые порядочная

женщина, то есть женщина доброго имени и приличного

состояния, всегда надевает на себя, когда выходит в город.

Не все кругом были так возбуждены, одни – выспрашивая,

другие – сообщая о причине волнения (причем рассказы-

вали все по-разному), что небрежность ее одежды и по-

рывистость движений никого не удивляли, она могла идти

куда считала нужным, и никто не обращал на нее больше

внимания, чем на прочих девушек и женщин, которые в

страхе или жадном любопытстве высыпали на улицу: одни

– чтоб узнать причину переполоха, другие – чтоб уве-

риться, не грозит ли опасность их близким.

Продираясь сквозь толпу, Кэтрин поддалась зарази-

тельному действию обстановки, и ей стоило большого

труда удержаться и не подхватить крик ужаса и жалости,

эхом прокатившийся вокруг. Между тем она бежала вперед

и вперед, как во сне, подавленная смутным чувством

свершившейся страшной беды, истинную природу кото-

рого она не могла бы с точностью определить: но довольно

было и сознания, что человек, так преданно ее любивший,

тот, чьи достоинства она так высоко ценила и кто, как по-

няла она теперь, был ей дороже, чем она осмеливалась до

сих пор признаться даже самой себе, – что этот человек

убит и, возможно, по ее вине. Не связана ли гибель Генри с

приходом Конахара и его удальцов? В минуту предельного

возбуждения у Кэтрин возникла такая мысль. Но догадка

показалась бы вполне правдоподобной и в более спокой-

ный час, когда девушка могла бы тщательно ее обдумать.

Не разбираясь в собственных мыслях, желая только одного

– узнать, верен ли худший из страшных слухов, – мчалась

она вперед к тому месту, от которого еще вчера в обиде на

друга старалась бы держаться подальше.

В вечер последнего дня карнавала разве поверила бы

Кэтрин Гловер, если бы кто-нибудь стал ее уверять, что

она, такая гордая, скромная, сдержанная, всегда так строго

соблюдавшая приличия, – что в Пепельную среду, до ран-

ней обедни, она с распущенными волосами, не приведя в

порядок платье, побежит по улицам Перта, пробиваясь

сквозь толпу и давку к дому того самого поклонника, ко-

торый, как она должна была думать, грубо и бесстыдно ее

оскорбил и, пренебрегши своей Валентиной, погнался за

утехами низменной, распутной любви! Но так оно и было.

И, в своем нетерпении безотчетно выбирая дорогу посво-

боднее, она направилась не по Хай-стрит, где была самая

сильная давка, а вышла к кузнице узкими переулками се-

верной окраины города, по которым Генри Смит вел не-

давно Луизу. Но даже эти сравнительно малолюдные пе-

реулки теперь кишели пародом – так широко распростра-

нилась тревога. Кэтрин, однако, пробиралась сквозь толпу

и ни на кого не смотрела, и те, кто ее примечал, перегля-

дывались и качали головами, сочувствуя ее горю. Наконец,

не давая себе отчета, зачем пришла, она остановилась пе-

ред домом верного своего друга и постучалась в дверь.

Никто не отозвался на ее торопливый стук, гулко про-

звучавший в тишине, и тишина еще больше усилила ее

волнение, толкнувшее ее на этот отчаянный шаг.

– Открой… Открой, Генри! – закричала девушка. –

Открой, если ты жив!. Открой, если не хочешь найти

Кэтрин Гловер мертвой на пороге твоего дома!

Когда она кричала так в неистовстве, взывая к ушам,

которые, как ее уверили, уже никогда ее не услышат, ее

возлюбленный сам открыл дверь – как раз вовремя, чтобы

не дать гостье упасть наземь. Восторг его нежданной ра-

дости умеряло только удивление, не позволявшее поверить

счастью, а затем испуг перед закрывшимися глазами де-

вушки, ее побелевшими полуоткрытыми губами, бес-

кровным лицом и, казалось, прервавшимся дыханием.

Генри оставался дома, несмотря на всеобщую тревогу,

давно достигшую и его ушей: он твердо решил держаться в

стороне и не ввязываться в драку, если можно будет ее

избежать, и, только повинуясь призыву городских властей,

он снял со стены свой меч и запасной щит и собрался

выйти, чтобы – впервые против воли – исполнить долг, к

которому его обязывало звание гражданина.

«Тяжело, если город втягивает тебя во все свои распри,

а Кэтрин так претит драка! Я уверен, в Перте немало най-

дется девчонок, которые твердят своим поклонникам:

„Ступай, храбро исполни долг, и ты завоюешь благо-

склонность своей дамы“. А вот же не посылают за их же-

нихами, а зовут меня, когда я не могу исполнить долг

мужчины и защитить несчастную девушку-менестреля, не

могу, как подобает гражданину, сразиться за честь своего

города, потому что Кэтрин рассердится и осудит меня как

задиру или распутника!»

Такие мысли проносились в уме оружейника, когда он

собрался выйти на зов набата. Но едва открыл он дверь,

самое дорогое его сердцу существо, та, кого он меньше

всего ожидал увидеть, предстала его глазам и упала ему на

руки.

Удивление, радость, тревога охватили его разом, но не

лишили присутствия духа, какого требовал случай. Прежде

чем подчиниться призыву властей, хотя бы и самому на-

стойчивому, нужно было устроить Кэтрин Гловер в безо-

пасном месте и привести в сознание. Он понес свою милую

ношу, легкую как перышко, но более для него дорогую, чем

если бы вся она была из червонного золота, в небольшую

комнату – бывшую спальню его матери. Комната эта лучше

всего подходила для больной, так как смотрела окнами в