Оливера Праудфьюта.

Но был один, в ком отнюдь не крепла уверенность. Имя

«Бонтрон… Бонтрон!» трижды прозвучало под сводами

храма, но тот, кто носил это имя, в ответ только зашаркал

ногой и не мог сойти с места, точно вдруг его разбил па-

ралич.

– Отвечай, собака, – шепнул ему Ивиот, – или готовься

к собачьей смерти!

Но таким смятением наполнило убийцу представшее

ему зрелище, что судьи, видя это, уже раздумывали, как

поступить – приказать ли, чтобы его немедленно приво-

локли к носилкам, или прямо произнести над ним приго-

вор. И только когда его в последний раз спросили, хочет ли

он подвергнуться испытанию, он ответил, как всегда от-

рывисто:

– Не хочу… Почем я знаю! Мало ли какие фокусы

можно проделать, чтоб лишить жизни бедняка… Предла-

гаю поединок каждому, кто скажет, что я учинил зло над

этим мертвецом.

И, следуя принятому обычаю, он тут же, в храме, бро-

сил перчатку на середину пола.

Генри Смит выступил вперед под ропот одобрения со

стороны своих сограждан, который не сдержало даже

присутствие короля. Подняв перчатку негодяя, он, по

обычаю, положил ее в свою шляпу и бросил на пол собст-

венную – в знак того, что принимает вызов. Но Бонтрон не

поднял ее.

– Он мне не ровня, – буркнул убийца, – и недостоин

поднять мою перчатку. Я состою при особе принца Шот-

ландского как слуга его конюшего. А этот парень – жалкий

ремесленник,

Тут вмешался принц:

– Ты состоишь при моей особе, мерзавец? Я на месте

увольняю тебя со службы. Бери его, Смит, в свои честные

руки и бей, как никогда не колотил ты молотом по нако-

вальне! Он и преступник и трус. Мне претит смотреть на

него! Если бы мой царственный отец послушал моего со-

вета, он дал бы обоим противникам по доброй шотланд-

ской секире, и не успел бы день состариться на полчаса, как

мы уже увидели бы, кто из них двоих достойнее.

Предложение было с готовностью принято покровите-

лями двух противных сторон – графом Крофордом и сэром

Патриком Чартерисом, которые легко договорились, что

бойцы, поскольку они не дворяне, сразятся на секирах,

одетые в куртки из буйволовой кожи и стальные колпаки, и

что бой состоится сразу же, как только противники соот-

ветственно приготовятся.

Ареной поединка назначены были Скорняжьи Дворы –

ближний пустырь, занятый под рынок корпорации, по ко-

торой он получил свое имя и которая сразу расчистила для

боя площадку футов в тридцать длины и двадцать пять

ширины. Туда сейчас же устремились толпой и знать, и

священники, и цеховой люд – все, кроме старого короля:

ненавидя кровавые зрелища, он удалился в свои покои,

возложив проведение боя на графа Эррола, верховного

констебля, к чьим обязанностям такое дело относилось

ближе всего. Герцог Олбени усталым взглядом внима-

тельно наблюдал за всем происходившим. Его племянник

следил за сценой с небрежной рассеянностью, отвечавшей

его нраву.

Когда бойцы вышли на арену, они внешним своим ви-

дом являли разительный контраст. Вся осанка Смита ды-

шала мужеством и бодростью, глаза его, ярко сверкавшие,

казалось лучились уже торжеством победы, на которую он

твердо надеялся. Бонтрон, угрюмый и грубый, заметно

приуныл и стал похож на мерзкую птицу, которую выво-

локли на дневной свет из ее темного гнезда. Бойцы, как

требовал обряд, поочередно поклялись каждый в своей

правоте. Но Генри Гоу произносил слова клятвы с ясной и

мужественной уверенностью, Бонтрон же – с упрямой

решимостью, побудившей герцога Ротсея сказать лорду

верховному констеблю:

– Видел ты когда-нибудь, мой дорогой Эррол, такую

смесь злобы, жестокости и, я сказал бы, страха, как на лице

у этого человека?

– Да, непригляден, – сказал граф, – но крепкий парень,

как я погляжу.

– Поспорю с вами на бочонок вина, любезный лорд, что

он потерпит поражение. Генри Оружейник не уступит ему

в силе, а в ловкости превзойдет. И посмотри, как он смело

держится, наш Гоу! А в том, другом, есть что-то отталки-

вающее. Сведи их поскорее, мой дорогой констебль, по-

тому что мне тошно на него смотреть.

Верховный констебль обратился к вдове, которая си-

дела в кресле на арене, облаченная в глубокий траур, и все

еще не отпускала от себя двух своих детей:

– Женщина, согласна ты принять этого человека, Генри

Смита, своим заступником, чтобы он сразился за тебя в

этом споре?

– Согласна… всей душой, – ответила Магдален Пра-

удфьют. – И да благословят его господь и святой Иоанн и

подадут ему и силу и удачу, потому что он сражается за

сирот, потерявших отца!

– Итак, объявляю это место полем боя! – громко про-

возгласил констебль. – Да не посмеет никто под страхом

смерти прервать их поединок словом, возгласом или

взглядом. Трубы, трубите! Сражайтесь, бойцы!

Трубы запели, и бойцы, сходясь твердым и ровным

шагом с двух разных концов арены, приглядывались друг к

другу, привыкшие оба судить по движению глаз против-

ника, с какой стороны можно ждать удара. Сойдясь дос-

таточно близко, они стали лицом к лицу и поочередно за-

махнулись несколько раз, словно желая проверить, на-

сколько бдителен и проворен противник. Наконец, то ли

наскучив этими маневрами, то ли убоявшись, как бы в та-

ком соревновании его неповоротливая сила не сдала перед

ловкостью Смита, Бонтрон занес свою секиру для прямого

удара сверху и, опуская ее, добавил к тяжести оружия всю

силу своей могучей руки. Однако Смит, отпрянув в сто-

рону, избежал удара, слишком сильного, чтобы можно

было его отразить даже с самой выгодной позиции. Бон-

трон не успел снова стать в оборону, как Генри нанес ему

сбоку такой удар по стальному его колпаку, что убийца

сразу распростерся на земле.

– Сознайся или умри! – сказал победитель, наступив

ногой на тело побежденного и приставив к его горлу ост-

рый конец секиры – тот кинжал или стальной шип, кото-

рым она снабжена с обратного конца.

– Сознаюсь, – сказал негодяй, широко раскрытыми

глазами глядя в небо. – Дай встать.

– Не дам, пока не сдашься, – сказал Гарри Смит.

– Сдаюсь! – буркнул Бонтрон.

И Генри громко провозгласил, что противник его по-

бежден.

Тогда прошли на арену Ротсей с Олбени, верховный

констебль и настоятель доминиканского монастыря и, об-

ратившись к Бонтрону, спросили, признает ли он себя по-

бежденным.

– Признаю, – ответил злодей.

– И виновным в убийстве Оливера Праудфьюта?

– Да… Но я принял его за другого.

– Кого же ты хотел убить? – спросил настоятель. –

Исповедайся, сын мой, и заслужи исповедью прощение на

том свете, ибо на этом тебе не много осталось свершить.

– Я принял убитого, – отвечал поверженный боец, – за

того, чья рука меня сразила, чья стопа сейчас давит мне

грудь.

– Благословение всем святым! – сказал настоятель. –

Ныне каждый, кто сомневался в святом испытании, про-

зрел и понял свое заблуждение. Глядите, преступник попал

в западню, которую приготовил безвинному.

– Я, сдается мне, раньше никогда и не видывал этого

человека, – сказал Смит. – Никогда я не чинил обиды ни

ему, ни его близким. Спросите, если угодно будет вашему

преподобию, с чего он надумал предательски меня убить.

– Вопрос вполне уместный, – сказал настоятель. –

Пролей свет среди тьмы, сын мой, хотя бы вместе с исти-

ной он осветил и твой позор. По какой причине ты хотел