умертвить этого оружейника, который утверждает, что

ничем тебя не обидел?..

– Он учинил обиду тому, кому я служу, – ответил

Бонтрон, – и я пошел на это дело по его приказу.

– По чьему приказу? – спросил настоятель.

Бонтрон молчал с минуту, потом прорычал:

– Он слишком могуществен, не мне его называть.

– Послушай, сын мой, – сказал церковник, – пройдет

короткий час, и для тебя могущественное и ничтожное на

этой земле станут равно пустым звуком. Уже готовят

дроги, чтобы везти тебя к месту казни. А посему, сын мой, я

еще раз призываю тебя: позаботься о спасении своей души

и во славу небес раскрой нам правду. Не твой ли господин,

сэр Джон Рэморни, побуждал тебя на столь гнусное дея-

ние?

– Нет, – отвечал простертый на земле негодяй, – кое-кто

повыше. – И он указал пальцем на принца.

– Тварь! – вскричал с изумлением герцог Ротсей. – Ты

посмел намекнуть, что твоим подстрекателем был я?

– Именно вы, милорд, – нагло ответил убийца.

– Умри во лжи, окаянный раб! – вскричал принц.

И, выхватив меч, он пронзил бы им клеветника, когда

бы не остановил его словом и делом лорд верховный кон-

стебль:

– Простите мне, ваша милость, но я отправляю свои

обязанности – подлец должен быть передан в руки палача.

Он недостоин умереть от чьей-либо еще руки, и меньше

всего от руки вашего высочества.

– Как! Благородный граф, – сказал во всеуслышание

Олбени в сильном волнении, истинном или притворном, –

вы дадите этому псу уйти отсюда живым, чтобы отравлять

уши людей наветом на принца Шотландского? Говорю вам,

пусть его здесь же изрубят в куски!

– Извините меня, ваша светлость, – сказал граф Эррол,

– но я обязан оказывать ему защиту, пока не свершилась

казнь.

– Так вздернуть его немедленно! – сказал Олбени. – А

вы, мой царственный племянник, что вы стоите, точно

окаменели от изумления? Соберитесь с духом… возра-

жайте осужденному, клянитесь… объявите именем всего

святого, что вы и знать не знали со этом подлом умысле.

Смотрите, люди переглядываются, шепчутся в сторонке.

Голову дам на отсечение, что эта ложь распространится

быстрее, чем божья правда… Обратитесь к ним, мой цар-

ственный родич. Неважно, что вы скажете, лишь бы вы

отрицали уверенно и твердо.

– Как, сэр! – молвил Ротсей, он одолел наконец немоту,

которая нашла на него от неожиданности, от чувства уни-

жения, и с высокомерным видом повернулся к дяде. – Вы

хотите, чтобы я положил на весы слово наследника короны

против клеветы презренного труса? Кто может поверить,

что сын его короля, потомок Брюса, способен ставить за-

падню, посягая на жизнь бедного ремесленника, пусть

думает в свое удовольствие, что негодяй сказал правду.

– Я первый же этому не поверю, – сказал, не раздумы-

вая, Смит. – Я всегда был почтителен к его высочеству

герцогу Ротсею, и никогда не дарил он меня недобрым

словом или взглядом, не чинил мне зла. Я и подумать не

могу, чтоб он замыслил против меня такое низкое дело.

– А это почтительно – сбросить его высочество с ле-

стницы на Кэрфью-стрит в ночь на святого Валентина? –

сказал Бонтрон. – И как вы думаете, за такую услугу дарят

добрым взглядом или недобрым?

Это было сказано так дерзко, представилось столь

правдоподобным, что уверенность Смита в невиновности

принца поколебалась.

– Эх, милорд, – сказал он, горестно взглянув на Ротсея,

– неужели ваше высочество умышляли лишить жизни не-

повинного человека за то, что он по долгу чести вступился

за беззащитную девушку? Уж лучше бы мне было умереть

на этой арене, чем остаться в живых и услышать такое о

правнуке Брюса!

– Ты славный парень, Смит, – сказал принц, – но я не

могу ожидать от тебя, что ты станешь судить разумней, чем

другие… Тащите преступника на виселицу и, если хотите,

вздерните его так, чтобы он задохся не сразу: пусть плетет

свою ложь и клевещет на нас до последней своей не

слишком близкой минуты!

С этими словами принц отвернулся от арены, полагая

ниже своего достоинства замечать, как мрачно все коси-

лись на него, когда медленно и неохотно расступалась пе-

ред ним толпа, и не выразил ни удивления, ни досады при

глухом ропоте и вздохах, какими его провожали. Лишь

немногие из его приближенных шли следом за ним с поля,

хотя сюда явилось в его свите немало видных особ. Даже

горожане из низших слоев отступились от несчастного

принца, о нем и раньше шла дурная слава, позволявшая

обвинять его в легкомыслии и бесчинствах, теперь же са-

мые черные подозрения легли на него – и, казалось, ничто

их не рассеет.

Медленно, в тяжком раздумье брел он к церкви доми-

никанцев, где уединился его отец, но недобрая весть уже

летела с вошедшей в поговорку быстротой и достигла по-

коев короля раньше, чем юный принц. Войдя во дворец и

спросив, у себя ли король, герцог Ротсей был поражен от-

ветом, что государь совещается строго наедине с герцогом

Олбени, который, когда принц оставил арену поединка, тут

же сел на коня и прискакал в монастырь, опередив пле-

мянника. Пользуясь привилегией, какую давали ему по-

ложение и рождение, Ротсей хотел пройти в королевские

покои, когда Мак-Луис, начальник бранданов, в самых

почтительных словах дал ему понять, что в силу особого

наказа не может пропустить его высочество.

– Ты хоть пойди, Мак-Луис, и дай им знать, что я жду

дозволения войти, – сказал принц. – Если мой дядя берет на

себя смелость захлопнуть перед сыном дверь в покои отца,

ему приятно будет услышать, что я сижу в прихожей, как

лакей.

– Разрешите мне сказать вам, – не без колебания отве-

тил Мак-Луис. – Может быть, вы согласились бы, ваше

высочество, выйти сейчас и терпеливо подождать, я, если

угодно вашей милости, когда герцог Олбени уйдет, сразу

пришлю кого-нибудь известить вас о том, и тогда его ве-

личество, несомненно, допустит к себе вашу светлость. А в

настоящее время, ваше высочество, простите меня, но я

лишен возможности пропустить вас к королю.

– Понимаю тебя, Мак-Луис! Тем не менее ступай и

повинуйся моему приказу.

Начальник охраны ушел и вернулся с ответом, что ко-

роль нездоров и удаляется сейчас в свою опочивальню, но

что герцог Олбени скоро примет принца Шотландского.

Прошло, однако, с добрых полчаса, пока герцог Олбени

явился, и Ротсей в ожидании то угрюмо молчал, то заводил

пустой разговор с Мак-Луисом и бранданами, смотря по

тому, что брало в нем верх – обычное его легкомыслие или

не менее свойственная ему раздражительность.

Герцог наконец пришел, а с ним лорд верховный кон-

стебль, чье лицо выражало печаль и смущение.

– Милый родич, – сказал герцог Олбени, – я с при-

скорбием должен сказать вам, что, по мнению моего цар-

ственного брата, честь королевской семьи требует ныне,

чтобы наследник престола временно ограничил себя пре-

быванием в доме верховного констебля и принял своим

главным, если не единственным, товарищем по уединению

присутствующего здесь благородного графа – до той поры,

пока распространившиеся о вас сегодня позорные слухи не

будут опровергнуты или забыты.

– Как, милорд Эррол! – удивился принц. – Ваш дом

становится моей тюрьмой, а вы – моим тюремщиком?

– Боже упаси, государь мой! – сказал граф Эррол. – Но

мой злосчастный долг велит, чтобы я, повинуясь приказу

вашего отца, некоторое время смотрел на ваше высочество

как на моего подопечного.

– Принц Шотландский… наследник престола – под