Сложно представить, как информация о действительном болезненном состоянии здоровья императрицы могла бы повлиять на распространение негативных слухов о ней. Во всяком случае, общественное мнение страны об этом не знало, царица хотела выглядеть здоровой и работоспособной, энергичной и неутомимой сестрой Красного Креста.

В уже цитировавшемся тексте Зарина она таковой и представала перед читателем: «В Ее заботах о раненых нет никакой меры. Она может работать до надрыва, не спать ночей и проявить всю свою энергию по поводу ничтожного, как кажется другим, случая. Но для Нее нет ничтожных случаев, раз они касаются больных и раненых воинов»700.

В изображении Зарина и после напряженного трудового дня у неутомимой царицы остаются силы для работы на благо страны. Она вышила своими руками все облачение для церкви на Братском кладбище в Царском Селе, но патриотизм заставляет императрицу и далее постоянно работать сверхурочно. Зарин писал:

Не знают отдыха Ее царственные руки. И все для воина. Во всякую свободную минуту Она вяжет и из Ее рук, Ее царственной работы, солдаты получают вязаные шлемы, рукавицы, наколенники, целые фуфайки.

Однажды надо было наспех подрубить носовые платки, и Царица взяла их к Себе в покои.

Долго за полночь стучала швейная машина: это Царица после трудового дня спешно подрубала платки…701

Повествование Зарина не свободно от преувеличений, однако его нельзя назвать простой выдумкой: солдатам и офицерам, выписывающимся из Царскосельского госпиталя, императрица Александра Федоровна действительно вручала пакеты с подарками, среди них нередко были вещи, изготовленные самой царицей, ее дочерьми. Императрица в описании Зарина напоминает неутомимую добрую волшебницу из сказки, да автор и не скрывает такой параллели: «На далеком фронте, в окопах и на позициях наши воины благословляют Ее имя и складывают легенды о доброте Ее сердца и величии Ее души. В далеких уездных городах, в селах и глухих деревнях благоговейно произносится Имя Матушки-Царицы, и когда пришедший на отдых и побывку солдат рассказывает о делах Царицы, кажется простым сердцам, что они слышат чудную, волшебную сказку о Царице-Волшебнице»702.

Итак, императрица Александра Федоровна желала быть образцовой, идеальной сестрой милосердия, она даже хотела напоминать подданным российского императора «царицу-волшебницу». Но для нее было столь же важно выглядеть

простой

сестрой милосердия: из рядов множества русских женщин в форме Красного Креста ее, супругу могущественного императора, выделяет лишь безукоризненное, совершенное выполнение своих профессиональных обязанностей. Если царь стремился предстать перед страной простым офицером, то царица желала выглядеть простой сестрой703.

В обществе императрица и ее старшие дочери часто появлялись в форме сестер милосердия. П. Жильяр, воспитатель наследника, даже утверждал, что они носили эту форму постоянно704. Это не вполне верно, имеются фотографии военного времени, на которых она вместе со старшими дочерьми запечатлена в «штатском платье». Но нельзя отрицать того, что образ «августейшей сестры милосердия» использовался ею в различных ситуациях, нередко царица принимала официальных посетителей в форме сестры милосердия705.

Однако патриотическая инициатива императрицы не могла помешать распространению политических слухов, в которых она представала как главный отрицательный персонаж. Более того, тактика репрезентации царицы столкнулась с рядом серьезных трудностей, образ «простой сестры милосердия» провоцировал появление новых негативных слухов.

Великая княгиня Мария Павловна, дочь великого князя Павла Александровича, которая, как уже упоминалось, сама служила в госпитале в качестве сестры милосердия, так описывала визит царицы Александры Федоровны в Псков: «Императрицу сопровождали две ее дочери и Вырубова. На всех была форма медсестер. Раненые, которым заранее сообщили о приезде императрицы, пришли в замешательство при виде четырех одинаково одетых медсестер. На их лицах было написано изумление и даже разочарование; им трудно было представить, что одна из этих женщин – их царица»706. Столь ценимые императрицей анонимность и простота оборачивались для нее важной репрезентационной ошибкой707. Как мы увидим далее, сам новый образ царицы действительно порой создавал для царицы немало проблем.

2. «Царица-немка»: слухи о предательстве императрицы

1 ноября 1916 года лидер конституционно-демократической партии П.Н. Милюков произнес одну из самых знаменитых речей в русской истории. С трибуны Государственной думы он обвинил председателя Совета министров и министра иностранных дел Б.В. Штюрмера в том, что тот тайно готовит заключение сепаратного мира.

Скандал в этот день ожидался и правительством, которое имело своих информаторов в рядах оппозиции. Накануне, 31 октября сам Штюрмер докладывал Николаю II: «В день открытия предполагается произнесение речи, в которой от имени большинства Государственной Думы будет заявлено, что “в рядах русского правительства гнездится предательство, и роковое слово “измена” ходит по стране и что, вследствие сего, Государственная Дума категорически отказывается работать по законопроектам, представленным правительством»708.

Штюрмер не присутствовал во время речи Милюкова, еще ранее, желая избежать публичного скандала, он предусмотрительно покинул Таврический дворец, сопровождаемый, впрочем, криками левых: «Вон, долой изменника Штюрмера!»

Однако и в его отсутствие выступление Милюкова стало настоящей сенсацией. Лидер кадетов не только обвинил Штюрмера в измене, что было одобрено большинством депутатов, он заявил, что за главой правительства стоит царица. Перечисляя имена людей, обвиняемых им в предательстве, – Манасевич-Мануйлов, Распутин, Питирим, Штюрмер, – Милюков назвал их «придворной партией», а затем по-немецки процитировал газету «Нейе Фрейе Прессе», которая назвала назначение Штюрмера «победой придворного кружка, окружающего молодую императрицу»: «Das ist der Sieg der Hofpartei, die sich um die junge Zarin gruppiert».

Затем, обозначив высочайшего адресата своих тяжелых обвинений, Милюков перешел к заключительной части своей речи, каждое новое тяжкое обвинение в адрес правительства он заключал риторическим вопросом: «Что это, глупость или измена?» Хор многочисленных сторонников Милюкова на думских скамьях отвечал: «Измена». Сам лидер кадетов впоследствии утверждал: «И хотя оратор скорее склонялся к первой альтернативе, аудитория своими одобрениями поддерживала вторую»709. Милюков задним числом лукавил, ибо, несмотря на ощутимую реакцию возбужденной аудитории, он продолжал свою речь, обличающую предательство, его выпады против правительства становились все более резкими, да и сам он порой вполне определенно говорил об измене. Наконец, он вновь намекнул о политической активности царицы, критикуя решение об отставке бывшего министра иностранных дел С.Д. Сазонова: «Когда в разгар войны “придворная партия” подкапывается под единственного человека, создавшего себе репутацию честности у союзников (шум), и когда он заменяется лицом, о котором можно сказать все, что я сказал раньше, то это…» Однако он не успел задать свой знаменитый вопрос, ибо правый депутат крикнул с места: «А ваша речь – глупость или измена?» Милюков прервал свое выступление и заявил: «Моя речь – есть заслуга перед родиной, которой вы не сделаете». Затем он вернулся к своим обвинениям власти, на этот раз открыто обвинив ее в измене: «Нет, господа, воля ваша, уж слишком много глупости. … Как будто трудно объяснить все это только одною глупостью».