Спрос на тексты и изображения, «подтверждавшие» справедливость распространявшихся слухов, создавал своеобразную рыночную конъюнктуру «самиздата», которая настойчиво требовала все новых сенсаций, новых разоблачительных текстов и еще более откровенных изображений. В интеллигентных кругах зачитывались машинописными вариантами сенсационной антираспутинской книги С. Труфанова «Святой черт», не разрешенной к печати, несмотря на усилия Мельгунова. Упоминания об этом произведении можно было встретить и в легальной печати, а наиболее «пикантные» страницы этого сочинения читались в списках. В Москве, например, они появились не позже февраля 1916 года819.

Убийство же Распутина вызвало появление списков новых стихов, подчас довольно озорных:

Кустарным способом изготовлялись всевозможные открытки, рисованные и фотографические, наглядно иллюстрирующие слухи и стихи такого рода. Некоторые из них имели явно непристойный характер.

Некий петроградец (очевидно, студент) писал в декабре 1916 года: «По Петрограду ходит очень много стишков, карикатур и т.п. изображений нашей милой действительности, в большинстве случаев порнографического характера. Какие-то темные силы пропагандируют студенчество, разбрасывают грязные прокламации»821. Из текста неясно, какие именно явления «милой действительности» стали предметом порнографического изображения, но, судя по всему, речь идет о «политической порнографии», посвященной злободневным общественным событиям.

При изготовлении и размножении озорных и политически актуальных открыток, по-видимому, использовались технические возможности многочисленных фотографических ателье. В начале февраля 1917 года в Москве рассказывали, что солдаты-фронтовики открыто ругали царицу и показывали непристойные «фотографии». О распространении неприличных изображений императрицы или (и) императора с негодованием писали в то время и правые политические деятели. Известный астраханский черносотенец Н.Н. Тиханович-Савицкий накануне Февральской революции в своем письме жаловался министру внутренних дел А.Д. Протопопову, что «свободно» распространяются «позорящие царственных особ картины»822.

После Февраля сюжет о связи царицы и Распутина стал любимой темой бульварной литературы. Процитируем лишь один из самых скромных вариантов его изложения: «Алиса пожелала сама убедиться в чудодейственной силе старца и после первой душеспасительной беседы настолько вошла во вкус, что моментально дала Николаю чистую отставку, предложив Григорию занять его место». Некоторые авторы даже «реконструировали» в деталях сцену «падения» царицы823. В качестве постоянной участницы «оргий» царицы и Распутина часто упоминалась А.А. Вырубова824.

Царица Александра Федоровна обвинялась молвой даже в развращении своих детей – «старец» – де с ее ведома совратил царевен. Слухи об этом получили некоторое хождение еще до начала Первой мировой войны. Информант униатского епископа А. Шептицкого сообщал ему в начале 1914 года: «Мне самому приходилось слышать от очевидцев, что Распутин называет Государыню “Саша” и кормит ее орехами из своего рта. Старшая дочь Государыни, кажется, тоже живет с ним, а остальных он систематически развращает»825.

В. Чеботарева, знавшая лично царицу и ее старших дочерей, прекрасно понимавшая всю абсурдность подобных слухов, в годы войны отмечала их распространенность, она записала в своем дневнике: «Вернулась Курсис, говорит о впечатлениях провинции. Ненависть, ушаты грязи на бедную семью, уверяет, что каждая глухая деревня знает о Распутине: “Пусть бы сама жила, а зачем дочек развращает?” Господи, какой ужас!»826

Эта тема развращения царских детей получила развитие в публицистике революционного времени. В одной из редакций известного «Акафиста на смерь Распутина» «старец» именовался «царицыно услаждение», «царевен растление», «царевича развращение» (возможно, данный текст появился еще до Февраля, но был издан уже после революции)827.

На развитие этого слуха повлияли, очевидно, и реальные встречи «старца» с великими княжнами в домашней обстановке. Утверждали, что Распутин посещал спальни царевен. Молва же приписывала императрице такие слова: «…ничего худого в этом нет, а если бы даже и случилось что-нибудь, то это было бы только большим счастьем». Слухи такого рода фиксировались в дневниках современников828.

Ходили даже невероятные слухи о том, что великая княжна Татьяна Николаевна забеременела от Распутина. После Февраля запись этого слуха появилась и в дневнике фронтового генерала, очевидно, он не считал это совершенно невероятным829.

Можно предположить, что на распространение фантастических слухов о непристойном поведении императрицы Александры Федоровны и царевен повлияло не только действительно скандальное поведение Распутина, но и их собственная патриотическая инициатива. Тщательно разрабатываемый и многократно тиражируемый с санкции императрицы образ «августейших сестер милосердия», который должен был способствовать монархически-патриотической мобилизации, стал представлять немалую опасность для царской семьи, объективно способствуя распространению невероятных слухов.

Как уже отмечалось выше, императрица, несмотря на свое плохое здоровье, добросовестно выполняла обязанности сестры милосердия. Но, вопреки ее ожиданиям, русское общество не всегда оценивало этот патриотический поступок по достоинству.

Стремление царицы быть «одной из многих» сестер милосердия противоречило распространенным образцам восприятия членов царской семьи. Подчас же «сестра Романова» была совершенно неотличима в ряду иных сестер милосердия. Великая княгиня Мария Павловна, дочь великого князя Павла Александровича, сама служившая в госпитале, так описывала визит Александры Федоровны в Псков: «Императрицу сопровождали две ее дочери и Вырубова. На всех была форма медсестер. Раненые, которым заранее сообщили о приезде императрицы, пришли в замешательство при виде четырех одинаково одетых медсестер. На их лицах было написано изумление, и даже разочарование; им трудно было представить, что одна из этих женщин – их царица»830. Столь ценимая императрицей анонимность оборачивалась репрезентационной ошибкой831.

Иногда патриотический образ императрицы и царевен, выполнявших обязанности сестры милосердия, вызывал осуждение и у простонародья, и в высшем обществе. Считался крайне непристойным уже и сам факт того, что молодые девушки, невинные великие княжны ухаживают за мужчинами, касаясь их обнаженных тел во время хирургических операций и перевязок. Показательно, что сама царица на некоторые операции не брала дочерей, более того, она требовала, чтобы и другие молодые сестры милосердия также в определенные моменты покидали операционную. 20 ноября 1914 года императрица Александра Федоровна писала царю:

Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами… они едва ли останутся «мужчинами», так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь, что удастся спасти, – страшно смотреть, – я все промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, перевязала – все это вышло вполне удачно, – мне приятнее осторожно делать подобные вещи самой под руководством врача. Я сделала три подобных перевязки, у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, – не стану описывать других подробностей, так как это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им. Молодую сестру (девушку) я выслала из комнаты – M-lle Анненкова несколько старше ее, молодой врач такой милый832.