Хоть и трепач тот корреспондент был, а ничего мужик, немецкими сигаретами Ивана угощал, когда выспрашивал о его подвиге.

В жизни всегда есть место подвигу, а уж дурости и подавно.

Метелкин нес срочную военную службу в замечательном немецком городе Борна, что расположен южнее Лейпцига километров на двадцать пять-тридцать.

Город – курорт. Прекрасные старинные здания в том самом готическом стиле, который воспринимается, как декорация к Гофману. Гаштет «Драй Розен», над дверью которого красовались три искусные, кованые из железа колючие розы. Серый, с цветными витражами католический собор навечно впечатался своей графикой в прозрачную прохладную голубизну неба. Хрустальное сердце города – лебединое озеро, окаймленное полумраком тенистого парка из дубовых и буковых деревьев.

Да что там говорить!

Осталось ли все это теперь в новой «старой» объединенной Германии?

Воинство сохраняет преемственность. И советские солдаты тоже квартировали в старых, еще кайзеровских времен казармах из красного, как бы литого, кирпича.

Воинство вечно. И казармы эти тоже были рассчитаны на вечность: немецкое рыцарское наследие и добросовестность…

Служил рядовой Метелкин три года, а воспоминаний на всю жизнь.

…Тогда за всю батарею пришлось расплачиваться сроком одному лишь Феде, по прозвищу Газгольдер. Военный трибунал приговорил его, не слишком вдаваясь в подробности дела, к исправительно-трудовым лагерям еще мягко, несмотря на то что особист, майор Петя-пистолет, представил дело так, что Федя мог загромыхать и под «червонец», за Ленина, да по политической статье, да за увечье, нанесенное своему командиру.

А так – зима-лето, зима-лето и еще зима-лето… И все – ты свободен!

Федя был для рядового Метелкина кошмаром. Они с ним спали на одной кровати, правда, двухъярусной: Федя внизу, а Ивана старшина поместил наверх.

«В тебе, – говорит старшина, – вес воробьиный. Ничего. А если Федю на второй ярус уложить, то он из сетки гамак сделает и еще невзначай, чего доброго, ночью приспит тебя, а отвечать – мне!»

В Советской Армии было как: если сверхсрочник – так обязательно хохол. Вот и у них старшина тоже был из-под Чернигова. Ничего себе службист.

Как только боец Метелкин не просил его сменить соседа – ничего не помогало, и бойцу оставалось только терпеть.

Федя пожрать был большой любитель, а кормили тогда сухарями да шрапнелью – перловкой с треской резко солёной, из военных запасников.

Ну, Федя Газгольдер по ночам и давал своим клапанам передышку, приговаривая: «Нюхай, друг, – хлебный дух!»

У него, старшина говорил, кожи на теле не хватает: как только глаза закроет, в другом месте открывается…

А у Метелкина от этого «духа» кружилась голова, и тошнило, как при морской болезни.

Приходилось носовой платок мочить одеколоном и накрывать им лицо, пока Федя спускал давление в своей емкости.

Здоров был малый – килограммов под девяносто, да ещё с веселой придурью…

Федя Газгольдер служил киномехаником солдатского клуба, имел сравнительно небольшую свободу и вовсю пользовался подарком судьбы, хотя русская дурь, заложенная в генах, не раз доводила его до крайностей.

Он уже разок залетал, но, к счастью, тогда отделался гауптвахтой.

Почти каждые выходные солдаты, конечно, кто был не в наряде, маршировали «на кино» в клуб советского ракетного сверхсекретного дивизиона, который располагался за пределом казарм, на краю города. Шли мимо лебединого озера и потихоньку, короткими щелчками, посылали доверчивым птицам недокуренные «бычки», от которых те воротили красные клювы и молча, с достоинством, как оскорбленные дамы на светском рауте, уплывали от берега, брезгуя русской махоркой.

Курево солдатам тогда выдавали исключительно моршанской махрой, злой и ядовитой, как кобра.

Перед фильмом солдаты обычно скидывались и брали в лавке по флакону тройного одеколона, специально припасенного для этой цели веселой продавщицей Валей из «вольных», которая в перерывах между офицерами занималась так же и отнюдь не строевой подготовкой солдат.

От души спасибо ей за это, иначе многие после трех с половиной лет службы за колючей проволокой превратились бы или в сексуально озабоченных маньяков, или в импотентов. Это уж точно.

Так вот, в этот раз Федя со своим пузырем опрокинул для счета и пузырь Метелкина, чтобы тот впредь не тратил добро на носовые платки и не воротил бы морду, как фашистские лебеди.

Поднабравшись, Федя не по ранжиру тащился в конце строя. Сержант был башкир, но свой малый, поэтому старался таких дел не замечать.

Бойцы как раз подходили к центру города, где над озером трепыхался немецкий флаг. Федю это оскорбило, и он, решив отомстить за своего погибшего под самым Берлином отца, взобрался по трубе флагштока на самый верх, сорвал полотнище с молотком и циркулем и полетел вместе с флагом в озеро, отчего лебеди, извивая змеиные шеи и шипя, шарахнулись кто куда.

Тогда особист Петя-пистолет, учитывая Федино сиротское, пролетарское происхождение определил ему пятнадцать суток гауптвахты, в которую Федя Газгольдер нырнул с охотой, избавившись на время от нудных политзанятий.

Но на этот раз Федя влип здорово, и все из-за игры в «жучок».

Игру эту, Метелкин убежден, могли изобрести только русские. Она до предела жестока, но и справедлива, и в Советской Армии была самой популярной, если не считать игры в домино. Правила ее просты.

Количество игроков не ограничивается, но лучше, если их будет четыре-пять. Тот, кому досталось по жребию водить, снимает рубашку и, согнувшись пополам, заводит левую руку под правый локоть ладонью наружу так, чтобы тыльная сторона примыкала к локтю. Правая ладонь обязательно подпирает подбородок.

Такая вот стойка.

Остальные игроки встают сзади в полукруг, и кто-нибудь один, размахнувшись, резко бьет по ладони, которая защищает локоть. Сила удара не ограничивается. Чаще всего игрок летит головой вперед на пол, но есть и те, которые могут после удара удержаться на ногах, правда, при этом рискуют потерять зубы.

Но игра есть игра. Задача несчастного – угадать, кто нанес удар. Если угадал – становится в круг, а на его место встает тот, кого разгадали. Но если принявший удар не угадает, кто бил, он снова становиться раком и принимает очередную порцию.

Такая вот заводная игра. Главное – не надо шевелить мозгами.

Каждый веселится по-своему, как сказал черт, садясь голой задницей на горячую сковороду.

В тот день, а было воскресенье, бойцы тоже по-своему веселились, закатив порожние пузырьки из-под тройного одеколона под умывальник. Подошла очередь рядового Метелкина становиться под удары, как вдруг в «ленинскую комнату», где солдаты играли, пожаловал сам командир батареи. В трезвом виде он был невыносим, мог до полусмерти загонять на бесчисленных марш-бросках с полной выкладкой, да еще под команду «Газы!».

Кстати, от Феди Газгольдера Иван пробовал спастись и противогазом, но всю ночь продержаться в нем было невозможно: пот заливал глаза, разъедая их, и сон приходил только на короткое время…

И вот, стоит рядовой Метелкин раком, вобрав голову в плечи, в предвкушении очередного удара, как вдруг раздается команда дневального «Смирно!».

Солдаты замерли в стойке, с тоской ожидая неприятностей.

Но на этот раз командир ввалился в «красный уголок», вяло махнув рукой, что на языке военных означает «Вольно!».

Пьян он был, как и полагается командиру, совсем в меру. Его валяло, но он был непобедим – боролся.

Увидев играющих солдат, защитников демократии на передних рубежах коммунизма, молодых и здоровых, он, блаженно ухмыляясь, встал за спиной рядового Метелкина.

Тому не оставалось ничего делать, как снова, приняв положение буквы «г», подставиться под удар.

На этот раз удар был мягкий, смазанный, и Метелкин, ликуя всем своим существом, узнал руку командира.

Оглянувшись, он увидел восторженные лица своих друзей, указывающих глазами на комбата, и Иван без колебаний указал на своего благодетеля.