– Случалось.

– С двустволкой, с карабином? – адвокат совсем не пьяненько, остро блеснул взглядом, и мгновенно спрятался за сладкой улыбкой. – Ооо, я, например, только с карабином. Отличная штука. На спор коробок спичек с пятнадцати метров сбивал, да. А ты? Ты можешь? В эту вот бутылку, с пятнадцати метров, в этикетку, как думаешь?

Петерс слушал вроде бы вполуха, как захмелевший собутыльник, но был трезв и очень внимателен. В пьяненькой забалтывающей речи адвоката угадывал серьёзность беседы. Адвокат старался понравиться ему, гнул какую-то свою главную линию. Петерс старался это разгадать… Изображал захмелевшего лоха. А что касается меткости стрельбы, Петерс мог бы фору адвокату дать, без спора и на деле, что и без оптики с тридцати метров не промахнётся в пуговицу на рубашке у его горла, но неуверенно пожимал плечами.

– Ты мне не веришь, отец, не веришь? Я тебе докажу. Прямо с утра и докажу. И ты покажешь… Бутылки у нас есть… Ха-ха-ха…

Дверь без стука распахнулась, через порог шагнул молодой мужчина с пустым, непроницаемым лицом, в спортивном костюме, кроссовках, с крепкой грудью и шеей, в руках он держал поднос накрытый большой салфеткой…

– А вот и наш ужин, отец, – обрадовано хлопнул в ладоши адвокат. – Ставь сюда, брат. – Приказал «официанту». Тот молча выполнил распоряжение. – Свободен, друг. – Адвокат махнул спортсмену рукой. Тот также молча повернулся и вышел. – Ну, посмотрим, батя, что нам Бог послал. – Воскликнул адвокат, сдёргивая салфетку. – Ууу… Красота какая! Наливай!

Петерс уговаривать себя не заставил, честно исполнял роль проголодавшегося лоха. Полагая, на сытый желудок легче размышлять, и мало ли когда ещё так придётся поесть.

Утром, адвокат зашёл за Петерсом, трезвый и бодрый, с завтраком на подносе. Завтрак был простым и лёгким: чай, капустный салат, бутерброды с колбасой… Позавтракав, прошли на стрельбище. Да, именно. На территории был самый настоящий боевой тир. Под землёй, в двух уровнях: двадцати пяти метровый и пятидесяти. Прекрасно оборудованный. На десять мест, с принудительной вентиляцией, кондиционером, с электронной сменой и подачей мишеней, с поперечной и продольной протяжкой с разной скоростью, с микшерским пультом освещения и подачей ветра разной силы с боков и навстречу… С наушниками и очками от ветра.

В первый день стреляли с азартом, не меньше трёх часов. До обеда. Из двустволок. По фигуркам диких животных… Уйму патронов извели. После обеда тоже. Адвокат откровенно радовался, видя, что Иван Иванович заметно прогрессирует в стрельбе. От попаданий в «молоко», до тридцати– сорока процентов поражения… В последующие ещё четыре дня с двустволок перешли на карабины, в конце недели переместились в пятидесятиметровый тир. Там Петерс стрелял уже из Калашникова и из СВД, с оптикой. По статичным мишеням, по движущимся. Мишени тоже изменились, стали мелкими. Армейскими. Петерс успешно осваивал науку. Адвокат заметно доволен учеником был, радовался, хвалил. Вначале он «догнал» своего учителя, адвоката, потом и перегнал его: поражал уже цели в основном только в десятку… Почти пуля в пулю. Адвокат только языком восхищённо цокал и шлёпал себя по ляжкам:

– Ну ты, отец, даёшь! Ну, даёшь, дед! Не ожидал! Бомж бомж, а все цели уже наповал! Такой талант в тебе открылся. Ты же прирождённый стрелок, батя, оказывается Тебе бы на Северах жить, пушниной промышлять, цены бы там не было, а ты, наркотиками, понимаешь, балуешься, – короткий хохоток, и опять тот холодный испытующий взгляд на Петерса, и вновь широкая улыбка. – Шучу, отец, не обращай внимания. Это от зависти. – Забалтывая, хлопал адвокат в ладони. – Это дело нужно отметить. Как думаешь? – Глядя на Петерса, щёлкал себя по горлу. – Или продолжим?

– Лучше продолжим… если патроны ещё есть.

– Ну, патронов у нас с тобой, Ваня, хоть ж… ешь. Давай! – И они вновь принялись заряжать винтовки.

Адвокат стрелял почти вровень с «учеником», Петерс это отметил.

Он уже понимал к чему его готовят, не возражал. Работа для Петерса была привычной, знакомой.

– Ну, мастер! Ну, ты мастер! Молодец, Иван Иванович. По секрету скажу, выполнишь также хорошо работу, как сейчас, – рассматривая дырки от пуль в центре мишени, откровенно радовался учитель, – с бабками будешь, с чистым паспортом и на все четыре стороны… а-ля-улюм… гуляй, Вася. Хоть в Москву, хоть за бугор… Как говорят, с чистой совестью. Ха-ха-ха…

«Ученик», снаряжая магазин винтовки, спросил:

– Какую работу?

– Такими темпами, – адвокат кивнул головой на изрешеченную мишень, – скоро узнаешь, и на свободу…

– Это правда? – голосом лоха, спросил Петерс. – Серьёзно?

– Я тебе говорю, брат. Серьёзнее не бывает.

Я дома. Глажу брюки. И не удивляюсь себе. Ха!

Это бы раньше, до армии, я бы не поверил: мне брюки всегда гладила мама. И рубашки, конечно, и трусы с майками, и… – всё, в общем. И даже ботинки чистила! Потому что мне было не до того. У меня же школа, дела! Да и не умел, уверен был, знал, пацаны засмеют, потому что это дело сугубо не мужское, а женское. А вот сейчас, после армии, глажу всё сам, и чищу тоже, делаю это легко, автоматически. Потому что привык. Поменял взгляды. Вернее, приучили. И нормально. Помаши-ка утюгом или щёткой, женщина, чтоб всё в струнку и блестело, ха… Руки отвалятся, и ноги тоже. Утюг ведь не чайная ложка, и даже не столовая. Это мне легко, тренированному да закалённому, сержанту запаса, а матери, в смысле женщине… К тому же, я слышал, женщину беречь надо, тем более мать. Потому и не даю ей к утюгу прикасаться. Да и думается в это время хорошо, продуктивно.

Мы вчера ездили к Забродиным. На поминки. Я, дядя Гриша, Свешников и Волков. Всем составом. Странно, конечно, вдвоём бы или втроём – куда ни шло, понятно… Но с нами Волков Борис увязался Фатеевич. «Я с вами тоже поеду. Сказал поеду и всё». Кстати, ничего мужик, нормальный. Я думал о нём хуже. Раньше думал. Теперь, когда он с нами под «расстрелом» постоял, я увидел его по другому. Но об этом не сейчас, об этом после. Хороший мужик Волков, возражать я не стал, лицом высказался: пусть едет. Сам-то я, если честно, мандражировал. Но избежать поездки не мог. Это бы раньше, до армии… обязательно бы слинял. Теперь нет. Проблемы встречаю грудью. Увидеть вдову с её дочкой, это вам не на день рождения к другу сходить, не праздник. Поминки. Да и хорошо помню изуродованное пулями лицо Евгения Васильевича… Брр-рр! Ужас! А каково им, вдове с дочкой?! Поехали. Не на моей «копейке», на волковской «тойоте»…

Нас встретили сдержанно-обрадовано. Обрадовано Пастухову, нам – троим – сдержанно, вежливо. Наташа, Наталья Викторовна, вдова Евгения Васильевича, в тёмном платье, с тёмным шарфом на шее, гладко причёсанная, встретив нас, принялась было на дяди Гришином плече плакать, он похоже тоже… Мы – трое – рядом… встали как замороженные, как памятники. КолаНикола со своей головой одуванчиком и очками на шее с верёвочкой и интеллигент Волков, не считая меня. Волков единственный из нас как подобает выглядел: в тёмном костюме и рубашке с чёрным галстуком в белый горошек. Интеллигент. Замечу, у меня с Пастуховым на ногах черные носки, я специально штаны чуть вверх подтягивал, чтоб заметнее были, а у Свешникова черный брючный ремень… Тяжёлая ситуация. Кислая. Встали в прихожей… Тоска. И обстановка такая, словно что-то в квартире лишнее поселилось. Тёмное и тягостно мрачное, с рыданиями и всхлипами. Или наоборот, как на дымящихся развалинах, после погрома… Ничего изменить нельзя, и жить не хочется.

На поминках я никогда – чур, чур! – не был, но состояние представляю. Что-то близкое я уже испытывал как-то, однажды, когда в учебку попал. Мать моя! Изменить ничего уже нельзя, а жить надо… Пришлось. Тоска! Хотя, конечно, базис разный, чего уж говорить… Там – служба Родине. Здесь – трагедия, горе! Стояли, переминались с ноги на ногу, вздыхали. Эх-х… Д-даа!.. Пока в прихожую не вошла девушка.

Молодая, с чистым лицом, с большими светлыми глазами, правда заметно опухшими, направленными куда-то в глубь себя, вовнутрь. Стройная, как все школьницы, с аккуратной фигуркой, в тёмном платье, в домашних тапочках, волосы убраны в косу, с таким же тёмным шарфом на шее, как и у матери. Лера, понял я, дочь… дочь погибшего Евгения Васильевича. Она, руки на груди, плетьми, остановилась, «Мама, ну что ты, пусть гости проходят. Здравствуйте!», опустив глаза, тихо поздоровалась она. Наталья Викторовна услышала, отстранилась, да-да, извините! – пряча заплаканные глаза, засуетилась, приглашая в комнату… Мы вежливо, пропуская друг-друга, по-армейски в затылок, вошли… Лера сразу же скрылась на кухне, принялась накрывать в комнате на стол. Мы осмотрелись. В большой комнате как и во всех таких, в принципе, одинаковый набор мебели и аппаратуры, выделять особо нечего. Кроме портрета в траурной рамочке. Здесь, в этой комнате, сейчас. Евгений Васильевич с грустной улыбкой, в мундире с полковничьими погонами смотрел на нас спокойно и чуть иронично. Портрет на тумбочке, в углу, в рамке с траурной ленточкой, и цветы… И тяжёлый запах, не привычный, не выветрившийся. Запах траура, запах горя…