Он вытащил его и сжал в руках. В желтом свете фонаря лицо куклы показалось лицом арлекина из commedia dell'arte. Джустиниани померещилось, Боргезе издевательски улыбается ему.

— Оттавиано, — Джустиниани чувствовал, что ненависть и злость клокочут даже в его спирающемся дыхании, — я не могу тебя остановить. Я не в силах помешать, — он с трудом сглотнул, — я бессилен, — он в ярости уставился на куклу, чье сходство с оригиналом сейчас особенно злило его. — Но есть Бог, помни это, и Бог поругаем не бывает. И как ты изломал и изурочил чужую жизнь, так и Господь-мститель, изломает и изурочит тебя! Вот так, — Джустиниани в бешенстве переломил игрушку пополам.

Как ни странно, это глупое действие успокоило его. Он почувствовал, что может рассуждать логично. Надо ехать к дому Батистини, в Кампо-Марцио. Пусть он опоздает, он своими руками удушит Оттавиано и всех мерзавцев иже с ним. Оружие? Возле дома и в заброшенной часовне Сан-Доменико он найдет либо прут из ограды, либо…

Тут Винченцо напрягся и стал шарить по карманам. Слава Всевышнему! Нож, уроненный мерзавцем на Понте-Систо, с его инициалами, сложенный пополам, был с ним. Он высунулся из кареты и крикнул Беппо:

— Выезжай на виа дель Корсо, оттуда — в Кампо-Марцио!

Беппо спросил, ехать ли через Треви или Монти, но Джустиниани махнул рукой:

— Как быстрей и короче!

Он отвалился на сидение, стараясь представить, где сейчас Катарина? В подземелье? В крипте? В подвале? Господи, спаси и сохрани. В окне мелькали огни фонарей, откуда-то слышались слова непристойной песни, карета покачивалась на рессорах, чуть успокаивая его. В памяти его мелькали сцены вечера у герцогини, танцующая с ним Катарина, смех девушки, ее сияющие глаза… Господи, какой подлец… Хладнокровно и бездумно принести в жертву своим прихотям чужую жизнь…

Джустиниани старался не думать, что могут мерзавцы сделать с девицей, размышлял о том, что предпринять, если в доме Батистини всё-таки никого не будет, и тут вдруг осознал, что экипаж стоит.

Он снова высунулся из кареты. Они стояли посредине узкого проулка с уютными домами, украшенными висящими на стенах горшками с рассадой, в светящихся окнах мелькали идиллические сценки семейных ужинов и играющих детишек. В тридцати шагах от них тускло горел фонарь.

— Беппо, почему стоим?

— Проехать не можем.

Джустиниани усмехнулся. Ему всегда казались забавными реплики кучеров, отвечавших на любой вопрос абсолютно правильно и, тем не менее, всегда дававших удивительно бесполезные ответы. Он распахнул дверцу, спрыгнул с подножки кареты. Сзади них проулок был тоже заполнен подъехавшими экипажами, развернуться было негде. Он пошел к большому дому, где рядом с фонарем собралась толпа. У большой красной кареты стоял какой-то ражий детина нервно икал через равные промежутки времени. Джустиниани наконец разглядел, что столкнулись две кареты, точнее, на одной из лошадей ехавшего впереди них экипажа перекосило супонь, в итоге из узла крепления выскочила оглобля, и влетела в окно едущей навстречу кареты. От столкновения саму карету перекосило, кучер слетел с козел на верхний угол встречного экипажа, оглобля переломилась, а несчастного зажало между каретами.

Тут появились еще несколько человек с факелом, и стали осторожно извлекать беднягу. Освещенный, он казался основательно придавленным, но крови было немного. Толстый лавочник бережно перевернул несчастного, и по искажениям тела стали видны последствия столкновения.

— Похоже, у него хребет переломан, — хрипло бросил он.

— Я не давил его! Я не давил! Он упал с верхних козел и прямо на перекладину кареты, — истерично взвизгивая, оправдывался стоявший рядом икавший кучер. — Это он виноват, это он…

Он не лгал: высокие козлы стоявшей рядом кареты пустовали, и виновником столкновения подлинно был погибший.

Наконец беднягу извлекли на мостовую. «Мертвец», уверенно проронил кто-то. Спина погибшего была переломана, часть лица — свезена до крови. Но на голове были отчетливо видны залысины почти до макушки, до синевы выбритый подбородок, родинка возле глаза.

Джустиниани узнал Оттавиано Боргезе.

Джустиниани покачнулся, но, по счастью, нашел опору в тротуарной ограде. Опершись на неё, он перевел дыхание, но кровь продолжала стучать в голове, по вискам струился холодный пот. Ему казалось, что он просто чего-то не понимает, и надо только успокоиться, смирить сердце и дух, и понимание придет, все прояснится.

Это ж надо такому случиться-то? Падение с верхних козел — дело нечастое, но при отсутствии опыта…

Джустиниани сунул озябшие руки в карманы и вздрогнул: пальцы его наткнулись на сломанный вольт Боргезе. Фигурка было переломана им пополам, по спине. У лежащего же на булыжной мостовой был сломан позвоночник. Ну и что? Это же пустое совпадение, нелепая случайность, несчастный случай!

Он поймал себя на том, что не хочет признать дурной связи между смертью Боргезе и сломанным им вольтом. Разум отталкивал от себя эту безумную мысль, просто не мог вместить.

Тут, однако, его встряхнуло. Катарина! Она-то где? Логика подсказывала, что в карете, и он, стараясь не попадать в полосы света, протиснулся к двери экипажа Боргезе, выходившей к тротуару. Он открыл дверь и понял, что надо торопиться: девица со связанными руками и кляпом во рту была в полуобморочном состоянии. Ножом он быстро перерезал веревки, развязал полотенце, затянутое на затылке, сунул все это в карман и осторожно вытащил девицу из кареты. Он успел вовремя: из бокового проулка появилась черная полицейская карета. Он поставил Катарину на ноги и нырнул в тень соседнего дома, под прикрытием которого добрался до угла, молясь, чтобы никто его не заметил.

За углом он торопливо подхватил девицу на руки, и, оббежав квартал, осторожно вышел к своей карете. Тем временем экипажи, загораживавшие дорогу сзади, разъехались, и он, протиснув девицу внутрь салона и с досадой заметив, что с ее ноги спала туфелька, положил Катарину на подушки сидения. Потом велел кучеру развернуться и ехать домой. Напоследок выглянул в окно кареты: на улице было темно, все скучились у столкнувшихся карет, ему удалось проскочить незаметно.

По дороге Джустиниани, пощупав пульс девушки, убедился, что опасности нет, и тогда стал методично обдумывать, что рассказать Одескальчи о своем приключении? Как объяснить, почему он поехал в Кампо-Марцио? Впрочем, зачем вообще упоминать об этом? В итоге он быстро сочинил рассказ, представлявший собой тряпичное одеяло лжи, сшитое из лоскутков правды. Джустиниани вообще-то не любил лгать, но просто не представлял себе правдивый рассказ о сломанном вольте. Он не хотел верить себе сам — кто же тогда ему поверит?

…Винченцо в юности читал о триумфаторе Камилле, когда тот, облаченный в вышитую пальмовыми ветвями тунику и украшенную золотыми звёздами пурпурную тогу, стоя в лавровом венке на позолоченной колеснице, вступил на Марсово поле, римляне смотрели на него как на живого бога. Почти также смотрели на него мессир Одескальчи, Луиджи, Джованна и Доната, когда он внес в дом Катарину, зажимая под локтем чёртов ларец. Девица начала уже подавать признаки жизни, а нюхательная соль привела ее в чувство. Перепуганная Джованна суетилась возле подруги, Доната принесла что-то ароматное в чугунке, а Микеле Одескальчи, совсем изнемогший от беспокойства, попросил его рассказать о случившемся. Где он нашел дочь? С ней ничего не сделали? Старик от волнения еле выговаривал слова.

Джустиниани, понимая, что смерть Оттавиано завтра станет известна всем, коротко рассказал, как побывал в палаццо Боргезе, потом решил обратиться в полицию, по дороге неожиданно увидел столкновение карет и погибшего Оттавиано. В его карете нашел синьорину и, понимая, что скандал не в ее интересах, привез её обратно. Он сам удивился, как правдоподобно и гладко звучала эта подвергшаяся цензуре здравого смысла история.