– Да что там красивая! Обыкновенная, – отмахиваюсь я.

– Нет, ты красивая. Я ж не про лицо говорю. Хотя лицо у тебя тоже красивое. У тебя все изнутри как-то льется, излучение какое-то.

Ночью, обнимая меня, шепнул.

– А ты сексом не хочешь со мной заниматься?

– Юр, ну ты же сам меня не хочешь…

– Ну что ты, Малыш! Как женщина, ты меня очень, очень привлекаешь. Вот пройдет алкогольный токсикоз, и мы с тобой часто этим будем заниматься, даже очень часто. Несколько раз в день.

Четверг, 7 декабря.

Семь вечера. Его с работы нет. Звоню.

– Полюшка, я еще не скоро. Сижу с бумагами, отчетами.

– Ты сегодня ел?

– Ел. Чебуреки. Нормально.

Вернулся в девять, пьяный, злой.

– Знаешь, мне хорошо у вас, спокойно, тихо. Но я все время ощущаю дискомфорт. Мне стыдно.

– Я это чувствую.

С раздражением.

– Уйду я от тебя.

– Юра! Если ты так будешь говорить, я ведь только одно могу тебе сказать: «Иди!» За тебя я цепляться не буду.

– Уйду! Ты не умеешь мужчин удерживать! – Райсберг грубо отстранил меня и стремительно направился в прихожую.

Я видела, как его рука потянулась к куртке на вешалке, он что-то делал с ней, с этой курткой, теребил ее, но одевать не стал. Ах, вон оно что! Ха-ха! Теперь все ясно! Ну конечно, как же без этого! Вернулся он с початой бутылкой, поставил ее на стол перед собой.

– Я очень устал. Мне надо расслабиться. Ты ведь знаешь, если я не выпью, я не могу уснуть. Вот сейчас допью бутылку, обниму тебя и спать. – Он взглянул на мои ноги в черных хебешных колготках, и лицо его скривилось. – В этих колготках! Ты еще панталоны надень до колен! Ты же женщина, у тебя все белье должно быть сексуальным! Ну нет! Такого я не потерплю! Завтра же – у меня зарплата – я дам тебе три тыщи, купи белье себе самое открытое.

– Юра, но ведь зима, холодно, – пролепетала я пристыженно и пошла в ванную мыть голову.

– Полина! Полина! Ну куда ты запропастилась? – не сразу услышала я до предела взвинченный голос Райсберга. – Стели постель!

Я только смочила волосы теплой водой и налила в ладошку шампунь.

– Постели постель! – как-то уж совсем разнузданно требовал Райсберг.

– Юра, я пока не могу, но скоро освобожусь, – заметалась я за закрытой дверью. – Ты же не ребенок, сам постели!

– Еще чего! – рявкнул он злобно. – Постели постель, а потом делай что угодно!

Пятница, 8 декабря.

В пятницу у меня очень плотное расписание, домой я прихожу поздно. Странно, время полвосьмого, а Юра – дома, он ждет меня. Он грустный и не пьяный. Целует, встречая. Но я холодна и не поднимаю глаз.

– Полюшка! Ну что с тобой? Не молчи, пожалуйста. Если тебе что-нибудь не нравится, говори, не молчи.

Ах, как он мне нравится именно такой! Добрый. Терпеливый. Настоящий (такой, какой есть от природы, без допинга). Мой родной человек. Встревоженный и обеспокоенный. Способный все выслушать и понять.

Сегодня я не слышу от него звериного рыка, как было вчера. Сегодня он не нуждается в ежеминутном самоутверждении, что он – царь зверей, рожденный повелевать. Что ж, я рада. Но… я ничего с этим не могу поделать: сегодня несет меня! И странно, сегодня мои претензии принимаются, они не отскакивают от него, они уходят в мягкую почву!

– Хорошо! Я скажу! Неделю мы с тобой живем вместе. Кто я тебе? Ни жена, ни любовница. Я – прислуга, которая обхаживает тебя! Ты знаешь, я по натуре человек отзывчивый и мягкий, и я забочусь о тебе. Но не надо меня унижать!

– Да, я избалован… – оправдывается он.

Я ухожу, переодеваюсь, возвращаюсь на кухню, сердито гремлю посудой.

– Полинушка! – он так произносит мое имя, что у меня душа обрывается. – Ты опять сердишься? Ну, скажи, что тебе еще не нравится?

– Хорошо! Я скажу! Юра, я тебе очень прошу, не говори мне: «Я уйду». Уйдешь, когда мы остынем друг к другу, и поверь, я тебя не задержу. А сейчас, раз мы с тобой решились жить вместе, давай будем стараться не обострять отношений.

Суббота, 9 декабря.

Вначале он сидел передо мной с веселым видом и никакой угрозы от него не исходило. Рукой он подпирал свою голову, и русые волосы ложились прядками на гребень его руки. Кисть другой руки была развернута, и я вложила в нее свою ладонь. Он сжал ее и стал целовать. И я тоже начала тереться лицом об его руку и целовать ее.

– Открой форточку, – приказал он.

– Открой сам, – ответила я.

Он засмеялся, похлопал меня по плечу: «Молодец!» Встал, сам открыл форточку, но лицо его помрачнело.

– А это ты зря… Люди годами притираются друг к другу, а мы живем всего две недели. Мы должны друг друга принимать такими, какие мы есть. Ты должна постепенно привязывать меня к себе. Дрессировать. Знаешь, как в рекламе: «В нашей семье, как я сказал, так и будет! Сказал на рыбалку, значит на рыбалку! Жена ему: «А может, поедем к маме?». А он ей: «Сказал – к маме, значит, к маме!» Знаешь, как в пословице: муж – голова, а жена – шея. Мной командовать нельзя! И давить на меня нельзя! Приручай меня!

Он встал, покурил у форточки. Когда он снова сел напротив меня, в его наглых веселых глазах я увидела решимость дать мне отпор по всем вчерашним пунктам. Было видно, что это его задело, он долго думал над этим и теперь хочет объяснить мне себя. Но гордыня, подогретая алкоголем, вносит агрессию в его попытку оправдать себя. Начав мягко, он все больше и больше заводится.

– Я не всегда бываю ласковым и внимательным. Это у меня от мамы. Запомни и привыкай, когда я трезвый, я ровный, я могу не проявлять своих чувств. Когда я выпью, я раскрепощаюсь и позволяю себе свободнее выражать свои чувства.

– Нет, Юра. Когда ты трезвый, ты совестливый и деликатный. Ты мне очень нравишься трезвым.

– Я себе не нравлюсь трезвым!

– Когда ты выпьешь, ты становишься злым и агрессивным. Ты хочешь повелевать.

– Я – Райсберг! Меня все боятся! И ты знаешь, я долго не терплю! Если что-то мне не нравится, я просто уйду и все.

Тут взрываюсь я, вскакиваю и начинаю кричать.

– Уйду! Уйду! Уходи! Достал своими угрозами! Вставай и уходи! Прямо сейчас. Уходи!

Он встал и ушел в спальню. Вернулся, переодетый в брюки и свитер, молча положил передо мной ключ.

– Вещи завтра заберу.

Снял с вешалки куртку, подержал ее на весу и… повесил обратно.

– Счас! Покурю и уйду.

– Куда пойдешь? – спросила я устало. – К Гельке?

– Нет, не к ней. Пока сам не знаю.

– Ладно. Завтра уйдешь. Куда на ночь глядя. Сегодня здесь поспи, а завтра уйдешь.

– Ты мне на диване постели, ладно?

– Нет, я сама лягу на диван.

– Ну тогда давай вместе.

Ночью он был нежен. Заботливо укрыл одеялом, да еще и старательно подоткнул со всех сторон.

– Спи, моя маленькая.

– Сам-то ты не мерзнешь?

– Если замерзну, то нырну к тебе под одеяло.

Проснувшись ночью, я почувствовала тепло его обнимающей руки на своем солнечном сплетении. Я накрыла его руку своей. Его пальцы отзывчиво дрогнули, слабо зашевелились в попытке обхватить мои. Потом я снова проснулась, его руки на мне не было. Его самого рядом не было. Не было его и на кухне, где он курил среди ночи и принимал необходимую ему дозу спиртного, без которой мучился головными болями, стонал по ночам и не мог уснуть. Я испугалась. Куда он мог пропасть. Включила свет в зале, чтобы посмотреть время, и – увидела его. Он лежал на диване. Ему было плохо. Сегодня ночной дозы не было.