– Не пугайся, Малыш, – сказал он мне ласково. – Дело не в тебе. Со мною не все в порядке. Укрой меня, пожалуйста. Спасибо.

Вторник , 11декабря.

В воскресенье Райсберг был на работе: реконструкция, запуск нового оборудования и проч. В конце рабочего дня он позвонил и предупредил, что не вернется – дежурство в ночь. Вечером в девять часов я звонила ему, он, действительно, был на производстве. В понедельник с работы он звонил дважды. Утром пожаловался, что очень устал, единственное его желание прийти домой и спать, спать, спать. Позвонил в обеденный перерыв.

– Полина, у нас есть деньги?

Накануне он мне давал тыщу, точнее он положил их на телевизор на кухне. Я их не трогала. Они там сутки и пролежали. По-моему, он говорил, что это, типа, его зарплата. Извинился, что мало, дескать, на машину потратился, да и знакомая одна попросила, она на квартиру новую переезжает, пришлось ей дать две тыщи. Наверно, это мой недостаток, что я не научилась у мужчин денег требовать. Ну лежат эти деньги… Их обязательно надо хапать, да? – прибирать, припрятывать? Он же не мне их в руки сунул. Когда мы с ним на рынок вместе ездили, два раза, он мне давал тогда на продукты по двести рублей. А так в остальное время, я тратила свои. Я даже как-то не задумывалась об этом, ну есть же у меня деньги в кошельке, вот я и трачу. Так всю зарплату и истратила, ему же мясо каждый день надо. Вечером он с обидой и угрозой сказал, что если я не возьму этих денег, он сам заберет их.

– А, кстати, давай-ка сюда пятьсот.

А я уже взяла эти деньги в руки, но тут же развернула ладонь и небрежным жестом смахнула их на стол.

– На, бери.

И вот теперь он спрашивает о каких-то наших совместных деньгах…

Я растерянно сказала, что остались те пятьсот, которые он мне давал. В четыре часа подъехала машина, из нее, чертыхаясь, вывалился пьяный Райсберг, и через пару минут он был уже дома.

– Ю-ур, – уговаривала я его, – ну ты же пропил уже пятьсот рублей. Ну почему ты снова за всех должен платить? Я хочу, чтобы ты вошел и лег спать. Юрашенька, ну давай пойдем спать, а?

– Я тебе завтра принесу в три раза больше. Отдай. Я приеду через полчаса.

– А если обманешь?

Он покачал головой. Я молча опустила глаза к карману халата. Он достал оттуда деньги. Затем, обхватив меня руками, стал медленно сползать по мне вниз, опускаясь на колени.

Через полчаса он, действительно, вернулся. И я, со страхом ожидая, что пьяный Райсберг уснет где-нибудь у собутыльников, очень обрадовалась. Он едва стоял на ногах, я помогла ему раздеться, разуться, усадила за стол и кормила его с ложечки, как малое дитя. «Да-да, мне надо поесть, я должен что-нибудь поесть…», – кивал он согласно головой и, прикрыв тяжелые веки, послушно открывал рот, но лагман рыжими струйками растекался у него по подбородку, а я подлавливала ее ложкой и утирала салфеткой его испачканное лицо, и пьяный Райсберг мне по-прежнему был мил. А он растроганно говорил, что мы одного с ним поля ягоды, что я лучшая из его жен, а я у него – шестая…

Во вторник он весь день был дома, на работу не вышел, говорил, что взял отгул. Несколько раз он вспоминал, что надо куда-то съездить и забрать у кого-то деньги. Но у него не было ни сил, ни желания. Я никогда не могла представить себе, что я когда-нибудь сделаю такое – вытащила из заначки бутылку водки и разлила ее на две части: одна сейчас, другая – на опохмел.

– Юра, надо съездить за картошкой в гараж.

– Да-да, – соглашается он. – А ты зачем пересела?

– Дует из форточки.

– А сейчас я ее закрою, – встал, закрыл. – А давай никуда не поедем.

– Ю-ур! Я ведь отцу уже позвонила, чтобы он ключи нам дал.

Пока я поднималась к родителям на второй этаж, он успел купить бутылку пива и открыть ее. Когда мы с отцом сели в салон (папа засомневался, вдруг мы не найдем его гараж и сам решил показать нам дорогу), Юра вдруг засмущался, извинился, вышел из машины и подошел к группе подростков.

– Ну, куда его еще понесло? – заворчала я.

Оказывается, он отдал пиво пацанам и очень беспокоился, что мой отец видел это.

– А тесть не обиделся, что я выпивши? – спрашивал он позже.

Когда картошку привезли, я попыталась уговорить его еще и мясо порубить, но тщетно. В течение дня он делал три вещи: ел, спал и занимался любовью – ночью, утром, в обед и вечером.

– Полиночка, пожалуйста, не дави на меня сильно. Чуть-чуть дави, ладно? Чуть-чуть. Я постепенно буду к этому привыкать. А потом сам буду за тобой бегать, – опять заладил он свою любимую песню, но как-то растерянно, мягко. – Ты знаешь, я ведь трус. Я – трус! Я не выдержу давления и сбегу.

– Ю-ур! Ну опять – двадцать пять!

– Прости, Малыш, прости! – целовал он меня.

Среда, 12 декабря.

После окончания рабочего дня домой он не вернулся. Я хотела позвонить, спросить, когда его ждать, но не стала. Надоело унижаться. Он же опять воспримет, как давление. В девять вечера он позвонил сам. Голос грустный, тихий.

– Я сегодня не вернусь. Я дежурю.

– Ю-ур!

– Не надо слов. Я тоже соскучился по тебе! Но не могу же я все бросить и уйти. У нас сейчас каждый день на счету. Завтра я в отгуле – весь день буду с тобой. Я еще позвоню, ладно? Целую тебя, Малыш!

Я не отреагировала.

– Я тебя целую, Лапочка, – повторил он.

Четверг, 13 декабря.

Трубку взял его заместитель.

– Райсберга нет. Он в отгулах. Ночью? Нет, не работал. Может, и вызывали, если авария была.

Все ясно. Райсберг с головой нырнул в запой. «Мало ему и рек пьянящих». Ему подавай океан.

Работать, похоже, он тоже не хочет. У него уже ни к чему нет вкуса. Недаром, он все время говорит о смерти. Как-то он мне признался, что с утра и до вечера в голове у него единственная мысль: «Скорей бы конец смены… Выпить. Выпить и выпить…». А ведь работа – это пока единственное, что дисциплинирует его. Со мною он еще держался, его удерживал стыд. Он, как мог, пытался себя укрощать, с каждым днем урезая и уменьшая свою дозу. Теперь все ограждения снесло. Бороться с собой он уже не в силах. Он начал меня обманывать. Хорошо еще, что на работе мне уже не надо выкладываться с лекциями. Конец семестра, во всех группах у меня начались зачеты. От обиды, что он меня обманывает, я хожу отрешенная от всего, глаза постоянно наполняются слезами.

Он пришел в обеденный перерыв, спокойный, тихий, трезвый. Я открыла дверь и сразу же ушла в спальню. Он зашел за мной. Я отвернулась. Его рука робко скользнула по моей талии. Я отстранилась.

– Ты где был?

– Ты знаешь, водку пил. Ты куда собираешься?

– Мне пора на работу. Есть хочешь?

Он покачал головой.

– Гуляш в холодильнике.

Я пошла к дверям. Он за мной, провожает. Рукою держится за стенку, и всем корпусом и губами тянется ко мне. Я быстро опускаю глаза и отступаю к двери. Но он все равно целует меня, упирающуюся.

Вечером после работы я зашла в спальню переодеться, но выйти к нему так и не смогла. Долго стояла у закрытой двери, то включая, то выключая свет, потом села на стул и взяла в руки журнал. Щеки заливались слезами, нос хлюпал. Вошел он, сел напротив, забрал из моих рук журнал, полистал без интереса, вернул. Вздохнув, печально спросил.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Интересно, как бы ты себя повел, если бы я на всю ночь пропала, как ты? Если бы не ребенок, я бы не вернулась домой, ушла бы куда-нибудь до утра… Может, тогда ты бы понял, что такое ждать…Ты был у Гельки?

– Нет, я был в другом месте.

– Ты берешь из дома последние деньги и пропиваешь вместе с ней.

– Да, я пил. Я опустился. Я опускаюсь все ниже и ниже. У нас с ней ничего не было. Я был пьян и уснул.