– С моей новой пассией! Я по жизни гуленой был, гуленой и остался.

– А что от Гельки ушел?

– На фиг мне эта алкашка! Я сам – алкаш! И она – алкашка! Не могу этого терпеть!

– А я думала, ты к ней ушел, потому что у вас интересы общие. Ушел, чтобы вместе пить. От меня ты ушел, потому что я не пью?

Он с гордостью.

– Ты водку не пьешь, только вино по праздникам! От тебя я ушел, чтобы не портить тебе жизнь! В Новом году я брошу пить и вернусь к тебе! В новое тысячелетие я хочу войти чистеньким!

– А ты почему уверен, что я тебя назад возьму?

– Уверен! Возьмешь!

– На кой ты мне нужен такой алкаш, гулена и обманщик!

– Я брошу пить! Я ж сказал, сразу, как только начнется второе тысячелетие!

– Ты же в отпуск пойдешь.

– Вот в отпуске и брошу. И ты примешь меня!

– Ха-ха! И не надейся!

– Примешь! Ты меня любишь!

Я так растерялась, что не смогла его в лоб спросить, любит ли он меня. Да и зачем? Я и так была в этом уверена. Иначе, зачем все эти звонки, зачем эта своеобразная его забота обо мне? И про новую пассию он наврал – из гордости наврал, из мужского самолюбия. Не может такого быть, чтобы Райсберг оказался вышвырнутым, никому не нужным бомжом!

– Ты сейчас откуда звонишь?

– Я же сказал – с работы! Она только что въехала в новую квартиру и телефоном не обзавелась, – сердито сказал он.

– Я слышу телевизор.

– Да, я сижу на работе перед телевизором с бутылкой. Не веришь – перезвони! Я счас трубку положу, а ты перезвони и проверь, – грубо сказал он и положил трубку.

Но я не стала ему звонить. Зачем? Да и дел полно.

3

На следующей день в перерыве между уроками мне удалось переговорить с Жанной. Ощущение было такое, что скоро лопну. Душу распирало от напора эмоций. Необходимо было как-то сдуться, «выпустить пар», ослабить нервический напряг последних дней. И первый же вопрос, который она мне задает – о Нем, о Нем, ну, конечно же, о Нем! Весь мир наполнен только им! Разве я могу думать о чем - либо другом? Увы, как ни странно, Жанна и сама грелась у костра чужих чувствований.

– Ну, что там у вас? Юрка звонил?

Мы обсуждаем больную тему, каким же образом Юрка бросит пить в отпуске.

– Без тебя не бросит! – уверенно заявляет мне Жанна. – С тобой он как-то старался, держался в рамках возможного. Но в отпуске его уже ничто не будет удерживать – сопьется совсем. Надо же, как он уверен, что ты его любишь!

– Каждый человек должен быть уверен, что его кто-то любит, что он кому-то нужен! И если это его удержит на плаву, пусть так думает! Сейчас он одинок. Женщинам, которые рядом с ним, нужны его деньги. У Жени, которого он считает другом, я так поняла, душа за него не болит.

Евгению Власову я звонила вчера. Разговоры о Юре его раздражают. Он сказал, что если Райсберг захочет – он сам бросит пить. Сам и только сам! И никто ему в этом не помощник. Так что совместной программы по спасению Райсберга у нас не получилось. Я поняла, что Юрка сейчас в полном одиночестве. Родители далеко. Меня отягощать собой он не хочет. А друг Женя не забивает голову его проблемами.

Вдохновленная благородной идеей самопожертвования – моего, разумеется, – Жанна выдала мысль:

– Ты должна простить ему всех его женщин. Ты все равно не перестанешь тревожиться о нем. Поэтому для тебя важно, чтобы он всегда был у тебя перед глазами. Ты сейчас нужна ему. Он хочет к тебе вернуться. Ты должна сделать к нему первый шаг.

Ее красивые речи возымели на меня зажигательное действие. Я вся горела в пламени любви и готова была ему сказать: «Юра! Ну где ты скитаешься? У тебя есть дом, у тебя есть жена. Иди домой, Юра!»

Но день выдался особенно напряженный, как бывает в конце семестра и в конце года. Допоздна пришлось сидеть на отчетном концерте. Домой я пришла в десятом часу вечера, усталая до бесчувствия и выпотрошенная, как рыба. Про Юрку я даже не вспомнила. Странно, оказывается, так бывает, когда доминирующая часть жизни, словно проваливается во мрак, как солнце, затменное луной, в какой-то миг вдруг перестает светить и греть… Да и была ли я в силах, чтобы взвалить на себя и тащить к спасению вечно пьяного мужчину, который без сопротивления сдался всяким выползням из преисподней, насевших на его мозг и психику?

Ночью в четыре часа я проснулась, как от толчка: Райсберг! Пьяный на работе! Как я могла о нем забыть? Где он? Может, его уже выгнали!

Я еле дождалась утра. Звонила в семь утра. Телефон молчал. В полвосьмого я услышала напористый, родной, гулко рокочущий тембр.

– Д-да. Р-райсберг!

– Это я, проверяю!

– Что ты проверяешь?

– Не выгнали ли тебя с работы!

Голос его звучал радостно и бодро.

– Нет. Успокойся, я еще долго-долго буду здесь работать!

– Ну, все пока, – Я торопливо кладу трубку. – Черт! На работу опаздываю.

Это был наш последний разговор в предпоследний день уходящего тысяча девятьсот девяносто девятого года.

ГЛАВА 13

Сказание о кентавриде Меланиппе

Меланиппа и Асклепий

Цок-цок-цок! – зазвучали легкие копыта, и на поляне появилась – юная девушка-кентавр. У внучки Хирона белокожее девичье тело, округлые формы которого скрывают волосы, долгие и волнистые, как голубовато-серебристые струи Окиронеи, горной речки, текущей меж камней и скал Пелиона. И глаза у Меланиппы изменчивы, как зеркало вод Окиронеи: то сияют они, как чистый горный хрусталь, то сереют, как пасмурный дождливый день, то сверкают непроглядной темнотой омута. И угольно чернеет ее гибкое, ладное, блестящее тело молодой кобылицы.

Цок-цок-цок! – изящно ступает Меланиппа высокими точеными ножками, и лазурной голубизной неба светятся ее глаза. И горячие взоры юношей-охотников следят за ней с нескрываемым восторгом.

– О, какая добыча! Как Артемида к вам щедра! – изумленно-радостно качает головой Меланиппа, и мелодичный смех ее разносит Эхо между скал. – Цок-цок! – переступают ее вечно танцующие копытца, и вслед за жужжащей мухой хлестко взметается ее серебристый хвост.

– И где ты пропадала, озорница? Опять скакала по кручам в горах? – спрашивает ее потеплевшим голосом Хирон.

– С Окиронеей-мамой по долине мы гонялись наперегонки.

– Что-то в последнее время, в канун своего пятнадцатого лета, ты редко к нам ходишь, все дома да дома, все с мамой, да с мамой… И на прогулки ты ходишь одна, – с улыбкой замечает Хирон.

– Одна, – печально подтверждает Меланиппа, но не объясняет почему.

Раньше они гуляли вдвоем - с богом-ребенком Асклепием. Но мальчик на глазах так быстро подрастал… Когда он был еще мал, он просто шагал рядом с нею. К ее удивлению, он ни разу не попросил ее о пощаде, когда испытывая малыша, она впервые перешла на легкий бег, а потом полушутя стала наращивать темп… И более того, увлекающийся Асклепий со своим всепобеждающим упорством сразу же полюбил скорость, неудержимую, как ветер! Так резво мелькали его ноги, он и не думал ей уступать! Им было весело мчаться, обгоняя друг друга. «Он такой же быстроногий, как Хирон!» – с восторгом думала Меланиппа.

Однажды, они, как сумасшедшие, гонялись по низине. И Меланиппе удалось развить неимоверную скорость – взвилась она в могучем прыжке над верхушками деревьев! Красиво летела под облаками, то растягиваясь в воздухе, то соединяя передние копыта с задними. А мальчик внизу оставался и светлую голову вверх задирал, подругой, летящей, он любовался и огорченно думал: отчего у сына Аполлона всего лишь две ноги, а не четыре, как у мудреца Хирона и у черной, как ночь, Меланиппы!