17 января.

Я иду с работы по заснеженным белым улицам с высокими сугробами. Заиндевелые деревья замерли в величавом покое. И мои мысли о нем такие же спокойные и равнодушные, как холод оцепенелой природы. Я внушаю себе, я вдалбливаю, я приучаю себя к мысли, что это нормально, когда тебя не любят.

– Смирись с этим. Он.. Не любит тебя. И это нормально. Трагедии нет, – повторяю я без конца. – Иначе он давно бы позвонил. Да и зачем он тебе? Вспомни, как он жил с тобой. Это же бездуховное бесцельное существование, жизнь в чаду. А ты как жила? Бесконечная круговерть на кухне – горизонт, заставленный кастрюлями, и топь быта…

Поднимаюсь по лестнице и в ритм шагов повторяю: Не-на-ви-жу! Не-на-ви-жу! Говорю себе с холодной злостью: «Пошел он к черту! Плевала я на него!»

Дома пытаюсь читать, но вдруг рыдания подступают к горлу, и слезы брызгают из глаз.

– Боже, как я соскучилась по нему! Я не могу так больше! Мне надо видеть его – любого, даже пьяного. Я люблю его! Он мой муж! Давай выбираться вместе!

Как странно, что эти молодые ребята до сих пор нас с Жанной не забыли. Звонил Тимур, парень из борцовского клуба «Геракл», тот самый, с которым мы познакомились на сентябрьской вечеринке в училище. У меня еще тогда была интрижка с его другом Рафаэлем. И сейчас я боялась спутать голоса и недоверчиво переспросила, кто это.

– Тимур?

– Да-да, Тимур! А тебе кого надо, Рафаэля?

– Да! – со смехом подтвердила я непонятно для чего.

– Его нет! И вообще ты ему не нравишься, – холодно сказал он.

– Это была шутка, – не слишком удачно попыталась я смягчить категоричность его тона.

– Не отмазывайся! – срезал он. – Еще раз говорю тебе: ты не нравишься ему! А я жду!

– Чего?

– Приглашения.

– Его не будет, – смущенно вздыхаю я.

После легкомысленной болтовни ни о чем, он снова повторил, что ждет моего приглашения. Я как-то ему говорила, что вышла замуж. Похоже, он не поверил мне. Вот и в этот раз, прослушав несколько реплик, которыми я перекинулась с Лелей, он сделал вывод: «Ты одна с дочерью, и с вами больше никто не живет». На прощание он мне очень настоятельно сказал: «Ты мне звони!»

Значит, у этих парней был разговор обо мне. И, похоже, именно Рафаэль с такой же резковатой категоричностью, которая прозвучала в Тимином голосе, отозвался обо мне. Он же получил удар по самолюбию, когда я послала его. И вот, пожалуйста, бумеранг…

Тогда в сентябре за колючей раздражительной оболочкой и напускным цинизмом я уловила в нем ранимость и трепетность души, способность к большой самоотдаче. Я оценила: родня! Притяжение было, но легкого контакта не получалось. Мы были похожи. Из-за обостренной чувствительности и гордыни, даже не отскакивали, а отлетали друг от друга, столкнувшись. Как-то один мой приятель сказал про меня, что я, как роза, нежная и колючая. При общении с Рафом, нам обоим не удавалось скинуть защитный панцирь. Он стоит передо мной весь в броне. И я инстинктивно принимаю оборонительную позу со щитом и копьем в руках. В какие-то минуты я чувствую, что мы оба готовы сдаться и обезоружиться – достаточно лишь взгляда и теплого одобрительного слова, но… Гордыня и ранимость – они-то и выдвигают свою колючую оборону. Ведь почему мы ощетиниваемся?! Лично я напрягаюсь от неуверенности в себе. Мой главный комплекс – возраст. Казалось бы, какая фигня! – да какой, к черту, это непреодолимый барьер! расслабься и спихни его небрежненько ногой, как камень с дороги, тем более, что он-то на этом не зацикливается! А его клинят, наверно, какие-то свои комплексы, свои собственные несовершенства.

А вот Тимур – он другой, он открытый и легкий для общения. И странно, у него никогда не возникает чувства обиды и униженности, когда ему отказывают. Он не спугивается и легко воспринимает отказ. Какая счастливая и гармоничная натура, однако.

Пока разговаривала с Тимуром и думала об этих парнях, я отвлеклась от своих горестных переживаний. Теоретически знаю: клин клином вышибают. Как просто было бы не страдать, утешаясь с другим. Но я не могу. Хотя возникают такие злорадные мысли – отомстить Юрке. И вряд ли Юрка осудил бы – сам такой. Он-то уж точно даже и раздумывать бы не стал. В этом плане у него принципов нет.

ГЛАВА 15

Сказание об Асклепии

Асклепий был первым воспитанником кентавра Хирона, которого он учил не только ремеслу охотника. Боги часто отдают своих детей на воспитание нимфам. Так случилось, что и Солнечный бог Аполлон принес свое новорожденное дитя в птичьем гнездышке, устланном мягким пухом, и отдал его в руки Хироновой дочери, Окиронеи. Пестовали младенца Асклепия всей дружной семьей кентавра. Могучая бабушка Фелира-Липа, убаюкивала его в своих гибких ветвях, укрывая от палящего зноя тенистым шатром листвы, и Хиронова жена, Харикло, замазывала бодягой многочисленные синяки и ушибы подвижного малыша, и шумно-говорливая Окиронея пела ему журчливые песни и рассказывала легенды о богах, и даже малышка Меланиппа присматривала за стремительно растущим Асклепием. А мудрый кентавр сажал бога-ребенка к себе на спину и не спеша гулял с ним по окрестным горам. Откопает острым копытом целебный или ядовитый корешок, показывает его Асклепию. Как никто из всех его будущих питомцев, Асклепий был склонен к врачеванию. Он быстро научился распознавать растения, он знал, какие снадобья из трав снимают боль, какие - покраснение, отек, какие усыпляют, а какие придают силы и бодрость.

Но к охоте, что так увлекала юношей, кипящих отвагой, Асклепий не пристрастился – не мог он убивать живые существа. И чудных звуков не извлекала из лиры его рука, и голос не завораживал красотой, когда юного бога Хирон учил петь. Спрятавшись за грудой кучерявых облаков, хмурился музыкальный Аполлон, обладатель дивного сладкозвучного тенора, наблюдая за этими упражнениями свысока, но к сыну своему он никогда не приближался.

Но когда к пещере кентавра приходили с разной хворью козлоногие сатиры или лесные дриады, или люди с дальних селений – удивлялся Хирон, какое доброе сердце у юного бога, как чутко оно отзывается на чужую боль, как ловко Аслепий вправляет вывихи, как умело накладывает шины на перелом. Знал Хирон, что дар целительства достался Асклепию от Светоносного Аполлона и радовался тому, что сердцем сын не в отца пошел.

Однажды в горах Пелиона появился Железный Вепрь – полуящер, полукабан, полузмея. Юноши-охотники весь день пробегали в пустой попытке затравить чудовищного зверя. Ни дротик, ни копье и ни стрела не брали его – все отскакивало, ударяясь о твердый, как камень, панцирь. Молча ушел в пещеру огорченный Хирон. Асклепий, никому не сказав, пошел в одиночку на вепря ⁹ . Вооружен он был копьем, отточенным из ясеня, но в острие его вложил Хирон одну из стрел Аполлона, которыми из ревности сжигал он мать своего сына, Корониду. В страшных муках заживо горел и Вепрь, железный панцирь его раскалился докрасна и пылал, как в кузне у Гефеста ¹⁰ . Когда встревоженный наставник отыскал своего питомца в горах, Асклепий стоял над остывающим трупом чудовища; его хвост-змея вяло извивался и падал, пытаясь приподняться и выплеснуть в него свой яд.

– Я кормил тебя мозгами барсов и львов, чтоб ты был исполнен отваги, испей же теперь крови этого змея, и ты научишься понимать язык змей! – сказал кентавр.

Отведал Асклепий змеиной крови, и вдруг из горла его вырвалось свистящее шипение. Кусты зашевелились, оглянулся бог-отрок на шелест в траве – отовсюду ползли к нему змеи.

– Не бойся их! – сказал Хирон. – Теперь ты умеешь их подзывать! Протяни руку!

Сунул Асклепий руку в заросли трав – голубая змейка обвила запястье бога и широко открыла пасть. – Видишь, там яд, – продолжал учитель. – Он может быть смертелен, но может и исцелять. Научись им пользоваться, и змеи будут служить тебе!