Сказание о том, почему бог Асклепий стал неугоден Олимпу

Стремительно подрастал юный бог, и часто мудрый кентавр видел в его глазах пытливую мысль. Асклепий задумывался о вопросах, о которых не думают в столь нежном и безмятежном возрасте.

– Отец! Почему ты снова грустишь? Мы грустили с тобой вчера, когда Нефела доила своих облачных коров. Весь день шел дождь. Трава и листва были мокрыми. Но сегодня Гелиос так ослепительно сверкает на небе! Отчего в твоих песнях опять звучит печаль?

– Я познал утрату.

– За Океан под вечер закатится Солнце. И Нюкта-ночь покроет весь мир. Но тьмы покров рассеется утром Зарею. А Гелиос снова на небо взойдет! Ты видишь, все боги знакомы с утратой! Разве можно о ней сожалеть?

– Боги не скорбят об утратах. Боль утраты не проникает в их сердца. Мне утрата нанесла незаживающие раны, я потерял дочь свою – Окиронею.

– Отец, но ведь и я потерял свою мать. Я никогда не знал ее, и боль утраты не касалась моего сердца. Харикло и Окиронея заменили мне погибшую мать. Мне жаль Окиронею… Значит, я тоже познал утрату? – задумался Асклепий. – Учитель, а богам также свойственна жалость, как и человеку? – неожиданно спросил отрок- бог.

– Боги беспечальны, они жаждут радости… – только и сказал Хирон.

– Они добры? – пытал его Асклепий, ища в глазах друга ответ на тревожащий его вопрос.

Хирон улыбнулся и тряхнул золотистой гривой.

– Боги радостны, сын мой.

– Они злы? – упорно продолжал допытываться Асклепий, сдвинув брови, и билась в его глазах настойчивая мысль.

– Радости ищут боги! И горе тем, кто стоит на пути той радости, горе тем, кто нарушает их покой! Они могут испепелить, как Зевс и Аполлон, или затопить, как Посейдон! Можно, конечно, как Прометей, наперекор богам высекать в людях пламень мысли, разжигать огонь сердец! Но Власть и Сила приковали могучего титана к скалам Кавказких гор в далекой стране скифов, и каждое утро орел гигантский, весь в каплях крови от брызг летящих, терзает когтями и острым клювом рвет ему печень, отрастающую за ночь, но наутро повторяется все вновь… И вот уже десять тысяч лет бессмертный Прометей стоически претерпевает муки...

– Отец, но ведь я тоже бог, значит ли это, что я должен бояться Силы и Власти?

– Нет, сын мой! – твердо сказал Хирон. – Ведь нам пока ничто не мешает делать то, что мы считаем своим долгом. Я хочу воспитать в героях-полубогах не только воинскую доблесть для истребления чудовищ, но и живую душу, не способную творить зло. Я бы хотел, чтобы каждый из моих учеников внес достойную лепту в преобразование этого темного, дикого, несовершенного мира людей. А с тебя, Асклепий, – строго, без улыбки произнес кентавр, – спрос особый! Тебе ли бояться Силы и Власти небожителей?! Тебе дано многое: обладая великой силой знания, ты обретешь невиданную власть над всей живой природой! Что бы ты ни делал, сын мой, прежде слушай свое сердце! И никогда не думай о том, понравится это богам или нет! Ведь если суждена нам расплата за деяния, неугодные олимпийцам, все решает Антропа-Неотвратимость ¹⁵ , и никто не властен изменить выпавший ему жребий судьбы, – с грустью добавил он.

– Отец! Я снова ухожу, не теряйте меня с Меланиппой. С Харикло, матерью моей, я уже простился, – сказал бог-юноша, собрав свою котомку.

В последнее время он все чаще уходил и снова возвращался в пещеру кентавра. Знал Хирон, что наступит час, когда Асклепий уже не вернется назад, ведь когда-то все птенцы оперяются и покидают гнезда родителей.

– Отец, я давно понял, зверство необходимо зверям, чтобы выжить, – скажет на прощание ученик Учителю. – Но что ты скажешь о зверстве в людях и божествах? Я буду исцелять людей не только от недугов телесных, я хочу исцелить их души от зверства. А еще отец, я хочу подарить людям бессмертие, если они будут достойны этого.

Скрывшись за пышной пеной облаков, часто наблюдал Зевс за внуком своим – мужающим богом Асклепием. Угроза благополучию богов исходила от его речей.

– Этот не нашего круга бог – это бог для людей! Но он не опасен нам пока, ведь он не стремится на небо, – к такому мнению пришел о внуке Громовержец.

Асклепий зрелый лечил не только болезни людей, но и избавлял их от душевных страданий и от бед, выпущенных из ящика Пандоры. Бог подземного царства Аид давно уже жаловался Зевсу, что он теряет власть из-за того, что умерших становится все меньше – дерзкий сын Аполлона, излечивая больных, не пускает их в Преисподнюю. Но однажды Асклепий добился своего, он сумел вернуть к жизни умершего. Страх овладел повелителем богов. Зевс не боялся, что сын Аполлона посягнет на власть и скинет его с престола. Опасность была в другом: деяния его могущественного внука угрожали разрушить гармонию мира, весь миропорядок жизни богов и людей, трудом заведенный, силой и властью укрепленный. Что будет, если Асклепий дарует людям бессмертие, и люди станут равными богам?!

Исполненный непоколебимого и взвешенного решения, Владыка мира обрушил на бога-врачевателя не лавину ослепительных молний – не страшны они были рожденному в пламени сыну огненных родителей – оглушительными раскатами своих громов поразил он внука. Деревья от этого грохотанья разлетались в щепки, скалы дробились в мелкие камни, звери и птицы падали замертво. И застонала от боли земля, растрескавшись от мощных ударов и колебаний почвы, и, наконец, лопнул, разверзаясь в пропасть ее покров и сбросил Асклепия в вечную ночь Тартара.

Закипел от негодования Аполлон, узнав, как Зевс расправился с его сыном. Весь белый от накала слепящей ярости кинулся Стреловержец в кузни подземного мира, туда, где киклопы куют молнии для Зевса, он перебил все мехи и наковальни, все вооружение Владыки, предназначенное для испепеления и уничтожения, устрашения и повиновения всех смертных и бессмертных.

Эгидодержавный Повелитель, верный своим законам, наказал своего сына за самоуправство, своеволие и непочтительное отношение к верховной власти. Он отправил Аполлона в рабство к царю Адмеду сроком на один год.

ГЛАВА 16

Он позвонил двадцать второго января. Моей безотчетной реакцией на его совершенно уникальный и неподражаемо басистый «Привет!» был истеричный хохот. Затем, не ответив на его «Как живешь?», я со слезами на глазах, воистину как чахоточная больная, срывающимся голосом спросила его:

– Почему ты так долго не звонил?! Целый месяц не звонил… Вечность прошла…

– Я хотел. Я же говорил, телефона не было. Вот вышел на работу и сразу позвонил.

– Что-то ты рано вышел на работу.

– Да дома такая тоска. Отлежал бока, и телевизор от меня шарахался, по углам прятался.

Я слушала его, как в тумане, о том, что во время отпуска он не ездил к родителям, дома сидел, готовил, убирался, двадцать дней не пил, не курил... (Верить – не верить? А если верить, то почему мне так не везет, мне-то он в каком непотребном виде достался!)

– И ты совсем не скучал по мне, Юра? – опять слабым голосом спросила его я.

– Скучал, – бодро ответил он. – Я вспоминал тебя часто-часто. Я часто вспоминал о тебе. Так значит, ты скучала по мне?

– Я этого тебе не говорила.

– Скажи!

– Да. Я скучала по тебе!

Он облегченно вздохнул и засмеялся.

– Уф! Бальзам на душу! – А дальше – атака импульсами сиюминутных желаний. – Ты когда завтра дома? Можно я к тебе приеду во время обеденного перерыва? Не надо для меня готовить. Я поем в столовке. Почему не сегодня? Я ж первый день после отпуска, день у меня напряженный, работы много. Ну, хорошо, давай сегодня!