Раздавленный горем, глубоко несчастный Ясон, шел, куда глаза глядят, а глаза его не видели, куда брели его ноги. А привели они его к былой мечте. Совсем обветшал и поблек «Арго». Медная обшивка была отодрана, а на месте нарисованного глаза была провальная дыра – ослеп некогда зрячий «Арго». Да и был ли он зрячим, когда упорно шел к своей великой цели, да и были ли зрячи герои-аргонавты, все, как один, жаждущие подвигов и ищущие воинской славы?

Лег Ясон на песок под ободранный бок своего детища, и скрипнул, накренившись, корабельный бок, но поверженный богами герой его не услышал. Смотрел он невидящими глазами в серую хмарь пасмурного неба – и весь ушел в свою боль. Безветренно было, и быстро смеркалось, хотя до вечера было еще далеко – это лучезарный Гелиос покинул преждевременно небесный свод, так раздосадован он был проделками своей дочери. Уже с грохотом катились по покосившейся палубе обломки корабельных мачт, весел, сорвавшихся с петель, осколки глиняных амфор и других предметов бытовой утвари… Как будто невидимый шторм раскачивал судно, и, как прежде бывало в море, словно не с силах противостоять ураганным ветрам, ложился корабль медленно набок… И рухнули подгнившие доски, и посыпались на отважного морехода, похоронив его под обломками своей мечты.

ГЛАВА 20

Прошла неделя после нашей последней встречи с Райсбергом. И не звонил он с той поры ни разу. А я ждала, каждый день ждала. Когда в пять звякнуло из аппарата, я думала – он. Оказалось, Жанна. Я села на пуфик в прихожке, и мы с Жанной долго обсуждали по телефону все подводные камни ее романа с владельцем сети магазинов.

– Я всегда была уверенной в себе, – говорила Жанна. – Я могла разобраться даже с Райсбергом. А тут я, как кокон, я все больше и больше ощущаю свою зависимость от него. Я не хочу впускать душу в наши отношения, но не могу, я завязаю.

– Понятно, – говорю я, хотя мне ничего не понятно. ( Я не понимаю, как можно душу вынуть из отношений с мужчиной. Но я пытаюсь осмыслить ее позицию. Значит, так: сердце не впускать, остается – тело и голова. Фу, какая наивность, – говорю я себе. – Это обычные любовные отношения, построенные на расчете. Так многие живут.) – А зачем? – спрашиваю я ее по-детски. – Зачем тебе такие отношения без души, без теплоты чувств?

– Я не хочу страдать, как ты.

– Но все-таки страдаешь?

– Я нервничаю, переживаю! Понимаешь, он никогда не остается со мной на всю ночь. Уж не знаю, что и придумать. Что только не говорила ему: «Не оставляй меня одну, мне страшно!», «Мне так одиноко по ночам», «Я боюсь темноты…». Рассказала, как однажды всю ночь ко мне ломился какой-то пьяный, что под окнами часто случаются драки, была как-то поножовщина с криками, женским визгом, скорой помощью и милицией, – голос у Жанны задрожал, она часто-часто зашмыгала носом. – Счас…подожди немного, схожу, высморкаюсь. – Ну, почему одним везет, а другим – нет! Чем я хуже его крокодилицы-жены? Она, знаешь, когда еще в ПТУ училась, хрен знает, от кого дочь родила. Потом они вместе на оптовой базе работали, что-то там по мебели, она бухгалтером, а он кем-то вроде дилера, поставщиком был. Ловкая бабенка и наглая, чего-то они вдвоем намутили, короче, он чуть на нары тогда не загремел, а потом она его все время под колпаком держала, шантажировать не стеснялась, мне даже кажется, под этими делами она его насильно и женила на себе, из-за нее он жену и дочь бросил. Ходит – «я не я», разодета в пух и прах, вся в золоте и в мехах! Представляешь, он ее дочке – не своей родной дочери, а падчерице – шубу норковую купил! Ты подумай, зачем такая шуба девчонке двадцати лет! А я в цигейке хожу задрипанной! Да бог с ней с этой цигейкой! Перебьюсь. Он-то ведь эту девчонку еще и в университете платно учит! А мне как двоих своих студентов вытянуть?! Хоть они и на бюджете, все равно ведь их одевать надо, чтоб не хуже других, и на питание денег надо, и на съемную квартиру. Уж я с «Эйвоном» ношусь-ношусь, да много ли наскребешь с косметики, берут все по мелочи, шампуни да гели для душа. Хорошо, хоть бабушка с дедушкой помогают, с пенсии своей нищенской экономят… Глеб, конечно, подкидывает иногда по тыще-две… Но зачем мне эти жалкие крошки с объеденного пирога? Я весь пирог хочу! Жену его ненавижу! Таких стервозин хапужистых еще поискать надо! Несколько лет назад у него процесс был, судился с компаньонами, ну и, чтоб у него ничего не оттяпали, он и квартиру, и машины, две, и загородний дом – все на нее отписал, и тогда же они фиктивно развелись. И вот, представляешь, он до сих пор в своей собственной квартире не прописан, сучка эта прописывать не хочет, она, таким образом, на коротком поводке его держит! Чуть что, так – «К ноге!», «Сидеть!». Вот так, приковала его к себе, чтоб никуда от нее не сбежал – детей-то общих у них нет, а вот имущество держит.

– То, что он ценный кадр, и ты за него драться готова, я поняла. Тебе он нравится? Как человек, как мужчина – нравится? Как у него с интеллектом? Как к тебе относится? В постели как? Деньги деньгами, но ведь жить-то с человеком… Рассказала бы, я ж тебе все рассказываю...

– Да нечего рассказывать. Он же не такой, как Райсберг. Он сдержанный, чувств своих открыто не выражает…

Договорить с Жанной я не успела, громкий стук в дверь прервал наш разговор.

– Ой, мама! – не вздрогнула, а подскочила я на стуле, и даже попрощаться с подругой забыла. – Он! – я подбегаю к двери, заглядываю в глазок: точно он – длинные непослушные пряди падают на опущенное вниз лицо. – Лель! Иди, скажи, что меня нет дома, – прошу я дочь.

– Дома нет? Все ясно, – высекает он своим сильным решительным басом.

Через час трезвонит телефон, я поднимаю трубку – молчание. В одиннадцать вечера – снова звонок, и голос пьяный-пьяный.

– Привет, как дела? – говорит он дружелюбно. – Жива-здорова? У тебя кто-нибудь есть? Ты одна? С дочерью? А куда подевала любовника?

– Спрятала под кровать. Засунула в шкаф. Закатился под диван.

– Почему ты меня обманула? Ты была дома! Ты разговаривала прямо у двери.

– А ты почему меня обманул?

– Ты попросила Олю, чтобы она сказала, что тебя нет! Почему ты меня обманула?

– А ты почему меня обманул? – В ответ – молчание. – Я обиделась на тебя и не хотела тебя видеть.

– У тебя голос был бодрый.

Я слышу звон стекла – горлышко ударяется о стакан. Звук текущей струи. Возможно, звонит из своего рабочего кабинета.

– Ты откуда?

– Неважно. Ты меня ждешь?

– Нет, не жду. Зачем ты мне такой пьяный?

– Я высплюсь, и завтра буду трезвый. Я хочу к тебе! Я хочу прижаться к тебе и уснуть. Я хочу завтра от тебя на работу уйти.

– Нет, я не хочу тебя видеть.

– Полина! Давай мы с тобой договоримся, – осторожно мироискательно проговорил он и, похоже, сам не понял, как его автоматически вынесло на родную обкатанную колею. – Ты… ты больше сюда никогда не звони! Договорились? Забудь номер этого телефона!

Я швырнула трубку.

Утром снова звонок. Бегу заспанная. Голос у него злой.

– Наговорились? У самой двери так громко возбужденно что-то обсуждали. Могла бы сама подойти и сказать.

– Много чести. У меня не возникло такого желания.

Он швырнул трубку.

Я ликовала. Наконец-то Райсберг как-то наказан. Вчера вечером, когда он позвонил, я интуитивно почувствовала, что за внешним дружелюбием скрывалась неуверенность, проскальзывали умоляющие нотки, и даже угроза, повторенная дважды, прозвучала не враждебно, а скорее растерянно. Утром, бесспорно, он был зол, раздражен, но в большей степени его настроение усиливалось похмельным синдромом.

– Ах, вы разгневаны? Вам не понравилось, как с вами обошлись? А вы как со мной обошлись?

– Ты думал: ах, бедная, несчастная и влюбленная, все она стерпит, все простит?! – продолжала я мысленный с ним диалог.

Не катит! Пусть на своей шкуре узнает, каково оно, когда игнорируют! А то слишком высоко занесся в самомнении! С глаз долой, из сердца вон! – спешу я тут же поставить не точку, а завершающий восклицательный знак. Теперь мне уже не страшно потерять его. Я готова к этому. Слишком много с ним хлопот. Я устала, я хочу покоя и отдыха от него.