А все-таки права была Жанна! – радуюсь я, вспомнив ее наставления: «Упрись в твердое «нет!», «Прекрати с ним всяческое общение». Хотя все вышло случайно. В приеме я ему отказала далеко не из принципиальных соображений. Просто я морально не была готова к встрече с ним. Я чувствовала себя растекающейся квашней, неуверенной, некрасивой… Я сидела в старом халате, с растрепанной прической, без макияжа и не хотела, чтобы он меня такой увидел.

Но радость мщения недолго давала мне силу. Через два дня мне позвонили родители и сообщили, что Райсберг привез в дом напротив молодую стройную женщину и девочку лет шести. А вслед за этим звонком были еще два – от братьев. Петр беспокоился, не обидел ли меня Райсберг. «Пусть только посмеет, – сказал он, – я сам лично поеду с ним разбираться». А Даня пригрозил, что оторвет ему голову, если он меня обидит (лучше яйца – поправила я мысленно). Я представила, как Юру бьют по челюсти, как голова его дернулась вбок, а из разбитой губы потекла кровь… О-о-й… Это же больно! Нет, не надо с ним разбираться, пусть он живет, как хочет, как сам знает, – решила я про себя. А братьям я сказала, что никто меня не обижал, а с Райсбергом я сама не захотела жить, мне не нужен алкаш…

Юрку я оградила от разборок, но душа моя взбаламутилась. Куда деваться от боли, отчаяния и обиды? Полдня пролежала на диване, отвернувшись к стене. Хочется кричать и плакать. Минут пятнадцать тупо сидела перед телефоном. «Ну, что я ему скажу, и будет ли он меня слушать. Сказать ему, что у него вместо мозгов? Ну, правда, чем он думал, когда приперся на семейный ужин и сказал:

«Представь меня в качестве мужа»?

Позвонила Жанна, рассказала, как она случайно на рынке встретила одноклассника. Выяснилось, что он очень хорошо знает Юрку Райсберга – они работают на одном предприятии. «У него, – говорит, – одна цель: перетрахать всех женщин города и выпить всю водку». Они вместе справляли Новый год. «У Юрки – такая баба! А он опять лыжи навострил». И еще одна информация. «Летом, – говорит, Райсберг не на ту женщину напоролся, ну, типа, поматросил и бросил. У нее брат – мафиози. Райсбергу нож приставил к горлу: извиняйся или сдохни». Юрка, говорят, в ногах валялся.

– Ну, уж, – засомневалась я, – с его-то гордыней! Не похоже на него!

История эта мне почти знакома. Райсберг, когда от Гельки уходил, разговаривал с ней очень осторожно, ненароком обмолвился: «Ну, с ней связываться! Говнистая она… У нее брат – мафиози…»

2 Февраля

Вчера заклинило замок, и я стала психопаткой, злобной, раздражительной. Ночью не спала от жгучей ненависти и оскорбленных чувств. Утром я была в истеричном взвинченном состоянии. Работать не могла. Сбежала с работы, благо после обеда никого из администрации не было. Дома я выпустила на свободу обжигающие горечью и отчаянием чувства – разрыдалась. Сердце сдавливала боль, и кипящая ненависть рвалась наружу. И я с сильным сердцебиением несколько раз набирала его рабочий номер и нажимала на рычаг. Я так и не смогла устроить ему истерику или пригрозить расправой. Помехи были разные: то телефон не отвечал, то врожденная интеллигентность сдерживала порывы: оголенные чувства всегда смешны, и я не привыкла выставлять их наружу.

5 Февраля

Захожу в преподавательскую, взгляд случайно упал на экран телевизора. Сердце екнуло; не отрывая взгляда, заворожено слежу за каким-то агентом ФБР из западного боевика: та же стремительная походка, гордо вскинутая голова с разлетающимися волосами, высокомерно-сосредоточенное лицо. Только этот – брюнет. А так – вылитый. Вот он снял темные очки… Нет, уже не похож. Мое оцепенение спало.

Затем несколько дней во мне зачарованно плескалось горячее море любви к нему, и накаты прибоя приносили с собой память о его страстном шепоте, о пылких поцелуях по всему телу, и жаркой волною вздымалось мое томление по нему.

Жанна постоянно звонит, справляется о моем самочувствии. Юрку Райсберга она как-то назвала гастролером-очковтирателем. Я вступилась в его защиту, сказала, что страсть у него была неподдельная, а то, что утром забыл про свои обещания, тоже понять можно: у него теперь обязательства перед другой женщиной.

– Ах, обязательства! – съязвила Жанна. – Тогда надо всегда о них помнить, а не нырять с головою в омут страсти! Он импульсивный. Он очень импульсивный, горячая голова! В ослеплении чувствами, ему кажется: полцарства за коня! А потом в холодном рассудке, когда пелена чувств не застилает глаза, тогда все уже оценивается по- другому: и море уже не кажется по колено, и обстоятельства так просто не смахнешь рукой… А лучшее утешение, известно где, оно – на дне бутылки…

7 февраля

Сегодня с утра опять во мне злобно зашевелился зверь ненависти к нему. Нет, любви не было, одна злоба и жажда мести. Опять захотелось мне перебить стекла его машины, выплеснуть злые угрожающие слова о том, что управа на него найдется.

Значит, Гельке он выплачивал моральный ущерб? Чем я хуже алкашки? Ей – дубленку и сапоги! А мне?! Я б тоже могла с помощью братьев посадить его на счетчик, но ведь стыдно… Вот жмот, придирался, придирался к моему нижнему белью, так и не купил. И водку не стеснялся за мой счет пить. Все мои запасы истребил. Ему же всегда мало, что с собой приносил, придет с маленькой бутылочкой, а потом умирает… Злоба душит меня, толкает к телефону. Я потихоньку успокаиваю, усмиряю зверя: «Тихо, тихо, тихо, – говорю ему я. – Какие еще оскорбленные чувства взметнулись в тебе? Попранная гордость? Но ведь последнее слово все равно осталось за тобой! Ведь это ты отгородилась от него глухим неприятием! Жди! – говорю я этому отчаявшемуся зверю, который превращается в бессильного измученного котенка. – Вот он соберется с духом, решится и позвонит….»

12 февраля

Иду с работы домой на обед. Навстречу из-за поворота выкатила легковушка. Я живо представила себе, что это машина Райсберга: вот он останавливается, а я гордо прохожу мимо, не замечаю его. И вдруг из-за поворота, действительно, выруливает «Жигуль» цвета кофе с молоком и останавливается возле меня. Вот это номер! Как это называется – материализация мысли? Дверь распахивается прямо передо мной, голова и плечи выдвигаются из салона. Светлая прядь свешивается на нос, заслоняя лицо, а дальше – мне и смотреть на него не надо, я и так знаю, что будет дальше: сейчас он гордым и стремительным махом головы откинет волосы назад, и они, взметнувшись над высоким лбом, послушно лягут на макушку (этот его жест всегда приводил меня в детский щенячий восторг, я откровенно любовалась им). Глаз его я не увидела, не успела увидеть – в это момент я безразлично проплывала мимо, как серый корабль в пасмурной мгле, как призрак погибшего корабля. Меня, влюбленной и светлой, больше не существует. И Райсберг не существует для меня.

Дома, не успела разуться-раздеться, дочь докладывает: «Звонил дядя Юра, голос такой… непохожий на него, неуверенный какой-то».

В пять часов снова зазвонил телефон. Конец его рабочего дня – отмечаю я мысленно. Трубку я брать не стала, боясь, что это он. Я едва-едва начала «выздоравливать», входить в нормальный рабочий ритм. В душе, как будто копытами истоптано. Бередить затягивающие раны не хочется. Больно.

ГЛАВА 21

Героическими спецусилиями моя подруга Жанна добилась-таки своего: Глебушку увела из семьи.

Пока Глебушка окончательно к ней не вселился, было много слез, и много нервов. За глаза Жанна ругала его слизняком, бесхребетным и мягкотелым. Прежняя жена не желала отдавать Глебу его собственной одежды. Пришлось купить все заново: нижнее белье и носки, пару рубашек и костюм, электробритву и французский одеколон, дезодорант и сапожную щетку. «Ой, а на что же мы будем жить?» – втайне беспокоилась Жанна, но кошелек его от этого не истощился. Глеб и про Жанночку не забыл, побаловал и ее польскими шмотками и парой итальянских туфель. Ну, а главное, он ей квартиру новой мебелью обставил! В первую очередь, из спальни выкинули расшатанную кровать- полуторку и рассохшуюся рухлядь, купленную еще в застойные времена, когда в магазинах купить было нечего, когда выбирать не приходилось – «приличное – неприличное», «нравится – не нравится» – брали то, что предлагали по талонам, по записи в профсоюзной очереди, в которой стояли годами. Жанна нарадоваться не могла на стильный спальный гарнитур, украшенный деревянной резьбой, – с широкой удобной кроватью, изящным туалетным столиком, комодами для белья, с шифоньерами до потолка и зеркалами до пола. Через месяц и зал уютно преобразился, благодаря мягкой мебели с темно-вишневой бархатистой обивкой и мелким золотистым орнаментом. Что ни говори, а вкус у Глеба очень неплохой. Недаром, его мебельные магазины – лучшие в городе, и коммерсант он процветающий.