Мне же в такие дебри лезть не хотелось. Нехотя я изрекла прописные истины:

– Но ты же слушаешь их музыку. Миллионы слушают. Мы все наслаждаемся их стихами, их музыкой, их искусством.

– Значит, не надо быть хорошим человеком в жизни? Можно что-то создать, и все будут восхищаться тобой, пусть даже ты – дерьмо последнее.

– Знаешь, талант – это вообще тяжелая ноша, порой это пытка и наказание. Талантливые люди – они же не совсем обычные люди. Иногда они даже с ума сходят – Врубель, Федотов… Ван Гога, например, так и называли: сумасшедший гений, хотя он и не был безумен. Просто у него чувства были предельно обостренные: если радость – то голову сносит, если горе – хоть стреляйся! Представляешь, как тяжело жить такому человеку! Потому он сам два или три раза добровольно, своими ножками приходил в психбольницу и на лечение ложился.

А вот про рок-певцов ты говорил... даже, если ту же самую «Нирвану» взять с Куртом Кобейном... Какая у них мощная энергетика! И все накатывает, накатывает волнами! И весь зал заводится, зажигается – всех захлестывает! А в обычном состоянии, как завести себя так, чтоб до рева, до визга, чтоб волосы на себе рвать? Приходится наркотиками себя подстегивать... Так что их нельзя судить по обычным меркам.

– Тогда, вообще, зачем они нужны эти законы нравственности? Кто их придумал?

– Кто придумал? Народ. Мудрость народная с древнейших времен собирала по крупицам эти нравственные ценности.

– Ценности... Зачем они нужны эти ценности? Для кого это ценно? В людях больше плохого. Вот во мне, например, восемьдесят процентов плохого.

Он меня достал своей инфантильностью. Мне было скучно говорить с ним о том, что давным-давно ясно, и с детства не вызывает никаких сомнений.

– Зачем, зачем? Затем! Тебя к каким людям больше тянет – к добрым или злым? Ты-то ведь хочешь добра для себя! А если говорить о кумирах и о их грехах… Можно по-разному воспринимать Земфиру: можно ее слепо обожать, а можно категорически не воспринимать за образ жизни. Мне больше нравится другой подход. Мне интересно, как она видит мир, какие идеи вкладывает в свои песни, что ее ранит в этом мире, против чего она бунтует... Знаешь, можно по-разному рассматривать ее личность: заклеймить ее как шалаву, плохую девочку, а можно оценить ее смелость, независимость, масштаб личности. В чем-то она же поднимается над своей средой. Многие в ее отчаянном призыве «Свет! Свет!» услышат эхо своего внутреннего состояния.

– Да-да, я согласен с тобой, согласен, – очень серьезно проговорил он.

– А насчет Есенина... Нельзя же его воспринимать так однозначно, дескать, водку жрал, и все с ним ясно. Он ведь сложная личность, тонко чувствующая красоту мира, страдающая от его несовершенства, от одиночества, от непонимания.

– А в жизни никто не хотел с ним возиться, да? – присоединился он с волнением. – А поняли его только после смерти, да?

– А ты вот мне тоже кажешься каким-то потерянным, заблудившимся в жизни. У тебя тоже какие-то приступы тоски, депрессии. Мне кажется, тебе надо жениться. Будешь заботиться о жене, о детях – и тогда, может быть, вернется к тебе смысл жизни. Будешь кого-то любить, и тебе захочется жить для него.

– Любить?! – он хмыкнул презрительно и протестующе. – Я поняла: это вызывает в нем боль.

– Любить! Я имею в виду не женщину, а существо, произведенное тобой на свет. Ты будешь его любить!

– И мне захочется пораньше приходить домой, да? – не таскаться где-нибудь, не пьянствовать с дружками? – проговорил он, как ребенок, которому очень хочется поверить во что-то светлое и доброе.

ГЛАВА 4

Пелопоннесская кентавромахия

В непробиваемой ни клыком, ни оружием шкуре гигантского Немейского льва на плечах, шел Геракл по горам Пелопоннеса. Эта шкура заменяла ему и щит, и плащ, и одеяло по ночам. На боку колчан с отравленными стрелами, в холщовой сумке веревки да острый нож – вот и все снаряжение героя, отправившегося на поимку Эриманфского вепря, пожирающего людей и домашний скот, – живым должен был доставить его Эврисфею Геракл. Устал полубог, и, поднимаясь по горе Фолою, уже подумывал об отдыхе, но прежде было бы неплохо подстрелить себе зайчишку на обед. Но, легкий ветерок, коснувшись его лица, на шлейфе своих крыл донес до его нюха дым костра и аромат жареного мяса. Пошел Геракл на запах еды и вскоре вышел к пещере знакомого кентавра Фола, хлопочущего возле костра, поджаривая на раскаленных камнях жирные куски молодого кабанчика. Нежные розовато-коричневые куски, весело скворча, разбрызгивали жир и дразнили обоняние, нетерпеливо наполняя рот слюной. Как простодушное дитя, обрадовался рыжий Фол знаменитому герою и, радостно суетясь, на огромном пне под плоской кроной широколистной пальмы раскладывал аппетитные куски мяса между пахучими пряными травками и острыми на вкус дикими луковицами. Но дорогой гость, несмотря на алчное урчание в желудке, не спешил ухватить сочащийся соком кусок мяса и отправить его в рот, выжидал он чего-то, как будто хозяин еще не все поставил на стол, не хватало главного, без которого любая трапеза не в удовольствие. Смутился Фол, и его добродушное румяное лицо стало пунцовым, но, сглотнув слюну, он опустил глаза, и, не поднимая глаз, принялся жевать.

Причмокнув, сын Зевса сглотнул впустую, и с хитрым прищуром подмигнул.

– В горле сухо стало, смочить бы.

Сильно закашлялся кентавр, подавившись, слезы выступили у него на глазах – кусок пищи не в то горло попал.

– Ни капли не осталось, все выпили проглоты! – сердито соврал он, отводя взгляд в сторону.

Засмеялся с насмешкой Геракл.

– В жизнь не поверю, что сын Селена и крошечного пифоса нигде не припрятал.

И стал рассказывать Геракл, как направляясь к берегам Фракии за конями Диомеда, заглянул он в Фессалию, к другу своему Адмету, не зная того, что горе постигло царя – оплакивал он любимую жену, лежащую в покоях бездыханно. Но Адмет скрыл от Геракла постигшее его несчастие, потому что святы законы гостеприимства у греков, и, приказав своими слугам улыбаться, принял полубога, как желанного гостя.

– Геракл не забывает добра! Он умеет быть благодарным! – похвастал герой, и, самодовольно согнув локоть, продемонстрировал вздувшиеся бугры мышц. – Я сразу же пошел в Аид и чуть не придушил Таната, но Алкестиду вырвал из его костистых рук!

И тогда решился кентавр. Воровато оглянувшись, поднялся он на свои конские ноги и, еще раз предусмотрительно оглядев окрестности Фолою, стал перетаскивать остывающую еду в прохладную и темную пещеру. Не мог он нарушить обычаи греческого гостеприимства, и ради такого почетного гостя, как Геракл, решил он нарушить запрет Хирона.

Сразу же после кровавого побоища, которое устроили лапифы кентаврам за их пьяный разбой на свадьбе Перрифоя, Силен привез им от Диониса огромный бронзовый пифос с вином. Страшно разгневался мудрый Хирон. Потребовал он, чтобы Фол вылил божественный дар, но сын Силена заупрямился: жаль благоухающего зелья от первой лозы Диониса, да и можно ли так оскорбить веселого бога, вносящего в жизнь праздник.

– Сейчас не лучшие времена, – пытался убедить Хирона Фол, – но, когда кончится траур по погибшим кентаврам, почему бы не устроить для кентавров веселое пиршество?

– Эта бочка помечена злым роком, всем уцелевшим кентаврам принесет она погибель, – сурово изрек вещий Хирон, но с опасениями Фола по поводу того, что Дионис не простит, если они уничтожат его подношение, согласился. Решено было зарыть пифос в пещере Фола. Но когда кентавры вернулись с охоты с богатой добычей и узнали, что присланный гостинец исчез, возроптали они, взъярившись, Фола грозились камнями побить, угрозы и поношения сыпались в адрес Хирона, удалившегося на Малею. Нелегко было смирному Фолу утихомирить разбушевавшихся кентавров, не хотели они слушать ни про злой рок, ни про верную свою погибель от зелья. Но когда Фол им сказал, что от этого проклятого вина даже их бессмертный собрат уйдет в Аид вместе со всеми, разбрелись кентавры нехотя, и, казалось, забыли о существовании напитка, несущего радость и забвение.