А про меня она возмущенно сказала:

– Это какой-то утонченный садомазохизм! Как всепоглощающе надо любить, чтобы постоянно его оправдывать!

– Да я его не оправдываю. Я просто хочу понять. Он говорит, что у меня все есть! И это оказывается плохо, – жаловалась я Жанне. – А то, что и у меня с деньгами бывает напряг – это ему, конечно, в голову не приходит, и то, что я на последние деньги мясо для него покупаю, чтобы он, упаси бог, не остался голодным, об этом он, похоже, не догадывается. Он, оказывается, комплексует, что у меня все есть.

– Правильно. Ты хлебосольная, все, что у тебя есть, ты ставишь на стол. А другие женщины – умные, они хотят денежки из него вытянуть. Он и привык к такой жизни: койка, водочка и вермишель на столе. Выпили, потрахались – и все дела. А тут на него обрушивается максимум заботы. И отсюда – дискомфорт. Он как привык: нажрался, натрахался и захрапел! А тут совесть начинает ерзать: ты вроде не на курорте – шевелись, суетись ответно, помогай по хозяйству.

– Столько не виделись, опять пришел с пустыми руками, – посетовала я. – Мог бы цветочек какой преподнести, раз на свидание пришел…

Жанна засмеялась.

– Тратиться на женщин?! Это он не любит! Вроде бы все тут взаимосвязано: любишь кататься, люби и саночки возить! Каждый бабник это знает. Но у него все по-другому. Не позволять женщине тянуть из него деньги – это сознательная установка! Когда он ко мне приходил, он прямо-таки, как зомби, несколько раз мне повторял, что денег у него нет – поиздержался. И я тогда с удивлением его спрашивала: а на что же мы жить будем? Так что, бескорыстно он тратиться не привык, особенно, если он не обязан крышей над головой.

– Да, конечно, – согласилась я, – опыт «временщика» приучил его быть прижимистым: зачем выкладываться, поднимать чей-то уровень благосостояния, если он знает, что нигде он долго не задержится! Юрка давно усвоил, что выгоднее «кормить» обещаниями – это тоже работает. Хотя про кодекс мужской чести он помнит: «Райсберг – не альфонс!». Потому и рубашки стиранные из-под утюга вырывал, и обеды приготовленные не ел.

– Знаешь, вот только сейчас до меня дошло, почему Юрка так быстро откатился от меня. Он понял, что для меня статус мужчины напрямую связан с обеспеченной жизнью и хорошими заработками мужа. Как-то Райсберг мне сам говорил, что новых женщин у него нет – все старые. Если для смены обстановки ему приходится вертеться в кругу своих «бывших жен», то что же их, знающих его замашки, побуждает принимать его? Думаю, причина в их бедности, в постоянных материальных затруднениях. Между прочим, твоя материальная независимость тоже нервировала его, снижала его статус.

– Да, – подтвердила я ее мысль, удивляясь тому, как часто наши мнения совпадают, но живем мы по-разному, каждая на свой лад.– Он видел, что деньги для меня – не ценность. Я не цеплялась за них, не старалась их урвать, а роняла их небрежно с раскрытой ладони. С другими женщинами у него было все конкретно: они ему стол, постель, а он оплачивал эти услуги. Со мной такой сделки у него не вышло. Он понял, что если я не прошу у него денег, значит, их можно не давать. Так он и делал, но его самооценка-то рушилась, все больше и больше, он терял уверенность в себе...

Жанна почему-то занервничала, ей мои слова не понравились.

– Ах, какие мы благородные, – сказала она язвительно. – Деньги – это так низменно. Ишь, ты, «она роняет их небрежно с раскрытой ладони». Просто ты трудностей не знаешь, тебе всегда легко жилось! Мамочка с папочкой помогут, и брат не забывает – нет-нет, да и подкинет деньжат.

А ведь Райсберг так и не сказал мне в тот день, когда хвастал, что хорошо ему живется в общежитии, о чем же таком серьезном он собирался поговорить со мной. Видно, хотел тыл себе обеспечить, хотел запасной аэродром для своей пятой точки подготовить... Но тема не в то русло зашла... Да и там, наверно, еще как-то держался, можно было повременить. А теперь обстоятельства переменились! Теперь он не женат! Он холост! Он свободен! И каждый день я слышу из телефона тоску в его могучем, толстом, как скрученный канат, басе: «Есть разговор к тебе… Примешь меня?». И теперь он даже не способен обидеться на отказ. Только громкое сипение раздается из аппарата. Вот уже три дня подряд кто-то упорно ломится ко мне по проводам и таинственно молчит, а сегодня с таким демонстративно-укоризненным вздохом положили трубку на рычаг, что сомнений не возникает, что за бедолага так тяжко вздыхает на том конце соединения.

ГЛАВА 3

Что со мной произошло? Может я устала его любить? Что бы я ни делала, куда бы ни шла – этот яд неприязни, он был всюду со мной. О-о, как саднило, кровоточило израненное сердце полгода назад, какая горечь и отрава обжигали меня изнутри! Но… Все перегорело, все переболело и – все прошло! Я и сама не заметила, как в огне этого бушевавшего пламени умерла Любовь.

И вот сейчас, когда все так близко к тому, о чем я мечтала – быть снова вместе, пусть ненадолго, пусть даже месяца на три, – я вдруг с удивлением обнаруживаю, что в кучке пепла уже не осталось никаких кружащих голову ароматов, дурманящего духа – всего того, чем полна очарованная душа. «Любовь здесь больше не живет!» – выплыла из памяти старая песня, даже не вспомню, кто ее пел... Я вижу в глуши пустой холодный дом, уныло скрипит распахнутая дверь, в которую со свистом проходит ветер. Любовь здесь больше не живет…

Сейчас во время своего летнего отпуска я не нашла в своей душе не только желания лелеять, холить и ублажать его, но даже просто терпеть в своем доме его присутствие, связанное с ощущением чего-то обременительного, чужого, постороннего.

Самирчик мне частенько звонит по вечерам с предложением:

«Увидимся!». Бесполезно напоминать ему о разнице в возрасте. Чтобы не обижать парня отказом, я переняла у Юрки Райсберга манеру врать. Вру я всегда по-разному: то мама у меня ночует, то родственники из другого города приехали, как-то раз я даже сказала, что замуж вышла.

– Замуж вышла? Вот этого я никак не мог предположить. Замуж вышла… М-м… Об этом я почему-то не думал.

Но положив трубку, он вновь названивал и настаивал на встрече. Истощив запас терпения, я отключила телефон.

В последний раз мы с ним очень долго говорили по телефону. Он читал мне свои стихи. Стихи были о любви, о полетах во сне и наяву, о вознесении над обыденностью.

– Ну, ты прямо Шагал в стихах! – подметила я, похвалив его за музыкальность, но над формой посоветовала еще поработать. – Стихи-то надо шлифовать.

– Зачем шлифовать? Разве нельзя их оставить в том виде, в каком их мне навеяло?

Интересно, кем навеяно? Это просто неясные грезы или за поэтическим образом стоит конкретная особа?

Он пытался высказать свое мнение о поэтах и поэзии. Говорил, что ему не нравится Пушкин. Что в нем хорошего? Лермонтов лучше. Я от таких высказываний кривилась. Трудно разговаривать с людьми, которые судят о поэзии, не утруждая мозги на то, чтобы вникнуть, а стихи они в школе из-под палки зубрили. Ну, как мне защитить Маяковского, как объяснить, «что в нем такого» и почему он – классик? Начать уроки по ликбезу?

– У тебя учительница по литературе была плохая, – сказала я ему.

– А Есенин вообще был алкаш! – не унимался Самир. – Почему ему памятники ставят?

– А ты стихи его читал? Не заметил, какая в них искренность, певучесть и просто красота, которая завораживает?

– Но ведь он был плохой… А Высоцкий? Мало того, что был бухарь, испитый-пропитый, он же еще и ширялся! Ты знаешь, что он был наркоман? А все рок-звезды? «Агата Кристи», Курт Кобейн, Битлы? Психоделический рок – знаешь такое направление? Там нет никаких четких размеров, там музыка клубится, вьется, как дым, куда попало, куда потянет. Так вот, битлы ее сочиняли под наркотическим кайфом. А «Секс Пистолз» – они же прямо на сцене вены себе рвали, кровью зрителей мазали, ссали на них – не, натурально! – мочились на зрителей! Они все – не только пьют и ширяются, они еще и гомосексуалы, они вообще на дне разврата и даже не скрывают этого! И они для нас – кумиры! Почему?! – он говорил об этом с таким отчаянием, наверно, действительно, это была его больная тема.