– Хочешь!

– Если тебе хочется тешить себя иллюзиями – тешь.

– Дура, ты дура! Не понимаешь, что когда мужчина так стелется, так изгибается – из него веревки можно вить. Давай попробуем все сначала. Ты же не знаешь, что тебя ждет.

– Знаю. Вранье, вранье, вранье, вранье.

– Я сегодня дежурю. У нас реконструкция. Мы должны запустить новое оборудование к приезду президента. Я снял квартиру, но пока еще не переехал. Переезжать я буду в понедельник. Там у меня ничего нет: один диван и все. Все выходные я буду в рабочем кабинете. Один. Может, ты захочешь мне позвонить? Ты же знаешь мой номер телефона. Позвони мне. Я буду ждать.

На следующий день из телефонной трубки вырвался обиженный, как у ребенка, голос:

– Я ждал! Я все время ждал, когда ты мне позвонишь! Я тебе звоню, а ты мне – нет. Ну, почему ты мне не звонишь?! Я два дня один в пустом цехе. Суббота же – никого нет.

Я представила, как Юрка целыми сутками одиноко сидит в своем рабочем кабинете, смотрит телевизор и пьет водку.

– Водку-то пьешь?

– А что делать? Пью! Но я могу и не пить. Целых десять дней не пил, когда на установочной сессии был. Я ж говорил тебе, что в институте учусь.

– Зачем?

– У всех высшее образование, а у меня нет. Сижу теперь по ночам и учусь. Я два дня из цеха никуда не выходил.

Мне стало жаль его. Несколько раз набирала его номер. Он не брал трубку, долго не брал. Я забеспокоилась, и беспокойство долго не отпускало меня. Ответил, наконец: голос тяжелый, глухой, разбитый...

– Ты спал? Ты ел? Куда-нибудь выезжал? Съездил бы к какой-нибудь подруге.

– Нет, у меня никаких подруг.

– Ну нельзя же одному так долго сидеть! Так и свихнуться можно!

– Не съездил и все. Сижу один и пью водку, – угрюмо пробасил он и швырнул телефон.

Но уже через час стали ломиться ко мне от него звонки, много звонков, отчаянных и беспомощных.

– Если б ты знала, как я хочу обнять тебя! Спаси меня! Я не смогу один выбраться! Спаси меня! Ты одна это можешь! Ты – мама Мария.

– Мать Тереза?

– Нет, мама Мария.

– Знаешь, как сказал Остап Бендер, спасение утопающих – дело рук самих утопающих! – заметила я. – Ты в курсе, что утопающие могут утопить своего спасителя? Меня однажды Оля чуть не утопила. На озере я ее учила плавать. Сама я плаваю только по-собачьи. Вот прямо у самого берега я бродила по воде и поддерживала ее под животиком, а она бултыхала ножками. А дно было неровное, я потеряла опору под ногами и провалилась в яму – я с головой ушла под воду. Вынырнуть у меня никак не получалось, потому что у ребенка – я засмеялась – включился инстинкт самосохранения. И, поверь, мне тогда было не до смеха. Только я вынырну, как моя Оля, отчаянно барахтающаяся в воде, находила спасительную «кочку» и садилась мне на голову, и я – вверх-вниз, вверх-вниз, ныряю, как поплавок, воды наглоталась! А Оля не молчит, кричит: «Спасите! Спасите! Тону!». А на берегу наши все сидели – братья мои с семьями. Они смотрели на нас и смеялись, думали, мы дурачимся. А спас нас племянник мой четырнадцатилетний. Артем один понял, что нам не до игры…

– Ты только протяни мне руку. Я сам себя вытащу. Помнишь, как в фильме «Одинокая женщина желает познакомиться». Я по гроб жизни буду благодарен тебе, если ты мне поможешь. Один я не смогу. Я и Мироновой говорил: «Возьми меня к себе». А она мне свои условия ставит: «Возьму, если то-то, то-то и то-то...». На все готовое – это каждый может! А руку протянуть некому!

Этот разговор неприятно зацепил меня. Вот как! Как он высоко себя ценит: «на все готовое»! А я не хочу быть ни мамой Марией, ни матерью Терезой. Всю себя отдавать на алтарь любви, ничего не требуя взамен? Может это и благородно, истинная любовь и должна быть такой. Да ведь чахнет любовь-то без подпитки... Не хочу я никакой жертвенности. Я тоже хочу тепла и заботы о себе.

А он звонил снова и снова.

– Я так хочу видеть тебя! Ты хочешь увидеть меня? Скажи честно, хочешь?

– Если честно, то я просто пожалела тебя по-человечески. Человек не должен быть один, кто-то должен быть рядом.

– А я так хочу твоей нежности! Я знаю, ты мне не веришь. Но я очень хочу тебя увидеть. Давай я к тебе приеду! Скажи, когда можно, и я приеду.

– Ну, ладно, приезжай к обеду. К двум подъезжай.

Звонит в час дня.

– Полиночка! Я загулял, я запил, – голос растерянный, как у ребенка. – Я принял душ, трясущимися руками побрился. Но не могу я... Я не дойду... Я свалюсь на полпути. Приходи лучше ты ко мне. Ко мне на работу приходи, ты же была у меня в кабинете, помнишь? Посидим, просто поговорим.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Он усмехнулся.

– Как может чувствовать себя мужик, который три дня пьет и закусывает шоколадом.

Я была в шоке.

– Ты три дня ничего не ел?!

– Я не хочу.

– Хорошо. Я сейчас приду и принесу тебе еды. Где ваше заведение?

Он подумал, помолчал.

– Не надо, я сам приду. Я постараюсь прийти в форму. Встану под горячий душ. Побреюсь и приду. Жди. Через полчаса я буду.

Звонок через полтора часа.

– Полина, я не приду.

– Сволочь ты. Я для тебя мясо сварила. А мясо у меня не всегда бывает. Мы вчера с Олей на рынке все деньги оставили. Купили ей шапку, продукты и мясо.

– У меня есть деньги! У нас с тобой будут деньги, много денег.

– Знаешь, не надо. Лучше не обещай ничего. И вообще, не придешь, не надо. Я тебя больше не жду. Дел полно. Тетка приехала в гости, надо в сад сходить, картошку, помидоры, капусту вытащить из погреба. Хожу всегда, как навьюченный верблюд.

– Не ходи. Я завтра выгоню машину, и все привезем.

– Нет, – жестко отрезала я, – я привыкла полагаться только на себя. На других я рассчитывать не могу, тем более на тебя.

Провисло молчание.

– Знаешь, я не могу в таком состоянии сесть за руль. Давай сделаем так, – говорил он мне мягко, – чтобы не позорить тебя и не позориться самому, давай, я высплюсь по-человечески и вечером к тебе приду. Договорились?

Я подозревала, что к вечеру он не встанет – с больной тяжелой головой и разбитым телом.

Звоню.

– Юр, мы договорились в восемь. Уже девять.

– Сейчас. Сейчас я пойду в душ, побреюсь. Я буду через полчаса. Жди.

Он не пришел. В одиннадцать я стала готовиться ко сну, беспокойство не отпускало меня.

По карнизу стучал бесконечный тоскливый дождь. Тополя с редкими уцелевшими листьями, тяжелыми и мокрыми от непогоды, бросали зловещие тени на окно моей спальни, их горбатые силуэты угрожающе покачивались и куда-то двигались в темноте.

Холод, дождь, слякоть. Где-то он там, больной, может быть умирает. Один. И никого рядом.

Как мне добраться до их конторы? Пытаюсь представить дорогу. Припоминаю, что надо куда-то свернуть влево от шоссе, там еще лесок небольшой и спуск очень крутой. И я одна должна идти туда – в дождь, в темноту ночи с узелком еды в руках? Даже, если, я и найду этот чертов завод, кто же мне откроет ворота в ночь с субботы на воскресенье? Там же ворота есть, большие, железные. На ночь они закрыты изнутри. Разве он услышит, разве он откроет мне их?

Спать я легла с ощущением собственного малодушия. Не спалось. А за окном бушевал ветер, свистел и выл, и дребезжали стекла оконных рам, удерживающих его бешеные порывы, и скрипели, ухали, хлопали, звякали какие-то предметы, встречающиеся на пути этого шквального воздушного потока. Что делать? Может, он умирает? Позвонить в «Скорую»? А может лучше к нему позвонить? Я боялась его разбудить.

Не помню, как заснула. Но какой странный мне приснился сон...

Мы ехали в машине по пустынной улице мрачного серого города с какой-то устрашающе-неприступной архитектурой. Разворачиваясь, машина дала задний ход и заехала на площадь, украшенную мощной колоннадой с витыми капителями. «Обезьянья площадь» – это опасно... – пробормотал водитель, круто поворачивая баранку руля. Но выехать он не успел. Как только задние колеса автомобиля заехали на эту враждебную территорию, на крышу машины откуда-то сверху поспрыгивали черные мохнатые обезьяны. Теперь было видно, что они кишели повсюду: на фонарных столбах, на уступах зданий, на всей безлюдной площади. Они облепили кузов машины... Мы вырвались, по всей вероятности, потому, что эпизод сменился, как меняются кадры в кино.