Теперь уже мы гуляли по улицам этого великолепного и беспощадно-холодного города, который давил нас мощью своей архитектуры и окружал причудливыми решетками, как в Петербурге. Мы заблудились. Где-то рядом должен быть переулок, ведущий к дому моего брата, Петр отвезет нас домой.

Новый эпизод. Ярко-зеленая трава на поляне, и по ней бредем мы – верхом на грациозном белом коне. Но конь наш споткнулся, ушиб ногу и не хочет везти нас дальше. Вместе со мною кто-то небольшой, он как тень моя, как часть меня, он всюду рядом. Должно быть, это мой ребенок. Я испытываю недовольство оттого, что белый конь не хочет нас везти. И снова на нашем пути – Обезьянья Площадь. Чтобы пробраться к дому моего брата, надо пройти через эту площадь... Это опасно, но мы решились. Я вижу, как на моего белого коня насели и гроздьями повисли на нем мохнатые черные твари. Подойти к нему я не могла, нас сразу же разъединило пространство. Его вместе с лохматыми существами медленно засасывало вниз. А я почему-то очутилась наверху – на площадке усеченной пирамиды из светлого металла. С одной стороны от этой площадки отходила ярко освещенная дорога, с другой – чернели ступеньки, ведущие вниз. Оттуда, из черного зева подземного перехода, шатаясь, вышел пьяный парень и предложил мне прогуляться с ним. Я столкнула его вниз. Взмахнув руками, он скатился по гремящему металлу вниз. Из перехода вылез бандит с ножом в руках. С ним я расправилась также легко.

Где же мой белый конь? Обезьянья площадь опустела, там уже никого нет. Где искать моего белого коня? Перед глазами стояла одна и та же картина: он сдался без борьбы, покорно и виновато опустив голову. У меня от этого щемило сердце. Я была не одна. Со мною еще был кто-то небольшой, жизнью которого я не могла рисковать. Но бросить белого коня и уйти по освещенной дороге к дому брата я тоже не могла. И мы осторожно стали спускаться по металлическому скату вниз. Как мрачно и темно было внизу. Отвесно чернели стены сурового с решетками на окнах здания. Людям в военной форме я пыталась объяснить про белого коня. Они качали головами и отправляли нас наверх, обратно к светлой и свободной от нечисти дороге. Нам ничего не угрожало. Но уйти без белого коня было невозможно. Котлован, по обочине которого мы бродили, был пуст. А мы все бродили и бродили...

Проснулась я в раздрае. Зная, что Юрка совсем пропадает, я поняла, что в таком состоянии его бросить нельзя, да и не смогу я. Я готова была его снова принять, хотя ясно осознавала, что ни переделать, ни исправить его невозможно: он никогда не станет другим, никогда не бросит пить и шастать по бабам. Но он у меня просил помощи! И в мгновенье все было решено.

У нас городок небольшой. Все налеплено друг на друга. Магазины, вокзал, работа – все в пределах десяти-пятнадцати минут хода. Потому я и не привыкла разъезжать на такси. Вчера ночью мне и в голову не пришло, что можно вызвать такси. Зато с утра все дела как будто выполнялись сами собой. Даже странно, что вчера все это мне казалось проблематичным. И такси подъехало быстро. И – какие проблемы? – разумеется, таксист знал адрес этого механического цеха. Ворота мне открыл сторож. Быстро я поднялась по металлической лестнице к его кабинету, и дверь оказалась незапертой...

– Да, входите, – ответил на стук бесцветный измученный басок.

Я зашла, включила свет. Стандартно обставленный кабинет: стеллажи с папками над письменным столом, телевизор, кресло. На диване лежал он – Юрка Райсберг, бледный, как тень, помятый, опухший, с трехдневной щетиной.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лежу, умираю, – тускло ответил он.

– Не умирай, живи! Давай вставай, прими горячий душ. И поешь! Тебе надо поесть, чтоб сил набраться. Я вот еду принесла. У тебя же есть микроволновка, разогреешь потом, когда встанешь. Я тут долго быть не могу, да и тебе не надо, чтоб я над душой стояла. Меня там такси внизу ждет. Так что я пошла. А ты, когда приведешь себя в норму, приезжай. Будешь у меня пока жить. Позвони потом, когда в порядке будешь, ладно?

– Хорошо. Позвоню, – прошелестели его губы еле слышно.

– Ну, пока.

– Пока, – ответил он потеплевшим тихим голосом, как-то сразу налившимся нежностью и благодарностью.

Он не позвонил. Я понимала его состояние: стыдится, наверно, за свою беспомощность, бессилие, неспособность сдержать слово. Теперь я понимаю, почему он прежде так себя вел.

Я позвонила ему в одиннадцать.

– Ты ел?

– Да, спасибо.

Он разговаривал со мной очень скованно, напрягаясь. Обещал мне «зашиться».

– Может, страх меня остановит.

Я сказала, что готова помочь ему.

– В смысле? – не понял он.

– Оттащить тебя от водки. Помочь. Если ты сам этого хочешь.

Мимолетно проскользнуло его смущение.

– Я уверен в тебе. Ты – надежная. Только я не готов. Я перебежчик, ты знаешь. Давай останемся друзьями, что бы ни случилось.

Ну вот, сам же и струсил. Струсил. Не готов он, видите ли. После пережитой ночи мне было очень странно, что с ним все в порядке, что он уже не болен, не загибается и нормально разговаривает со мной.

– Юр, а скажи, у тебя когда-нибудь случалось такое, чтобы ты, как в эти дни, только пил без просыху и ничего не ел?

– Конечно, сколько раз!

– Знаешь, Юра, что меня тревожит? Что ты можешь угробить свое здоровье. На моей памяти ты уже три раза кодировался, а это опасно для психики. Мне одна знакомая рассказывала, что брат закодировался, и у него что-то случилось с головой, он стал путаться, ушел за хлебом и заблудился. И еще по поводу «вшивания»: ты уверен, что это снимет все проблемы? Ты же знаешь, что происходит в организме алкоголика? Нормальные биохимические процессы нарушаются, мозг перестает вырабатывать эндорфин – гормон радости. У здорового непьющего человека этот гормон вырабатывается естественным путем, а у пьющего только после дозы. Говорят, после «вшивания» человек становится, как робот. Такой человек в тягость себе и непереносим для окружающих. Поэтому многие не выдерживают, срываются.

– Это только поначалу так, потом все пройдет, – заверил он. – Я приду завтра после работы. Ты будешь ждать?

Он не пришел. Меня это уже не задевало, знала, что дело не во мне, а скорее всего в продолжающемся запое. Он позвонил и молчал, слушая мое дыхание. И я молчала. Я чувствовала, как дышали мы в унисон. Потом резко вздохнув, я рывком положила трубку.

ГЛАВА 6

Сказание о гибели последнего кентавра

Возвращаясь из страны скифов, где волею Зевса Геракл освободил от неволи древнейшего из титанов Прометея, заглянул он попутно в Колидон, верный своему обещанию, данному герою Мелеагру. Призрак погибшего друга он встретил в Аиде, когда спускался туда за трехголовым псом Кербером. Тень Мелеагра просила Геракла стать защитником его юной сестры Деяниры, осиротевшей после его смерти, и жениться на ней.

Вовремя вступила нога Геракла на земли Колидона: свирепый и вспыльчивый речной бог Ахелой сватался к Деянире. Победив в жестокой схватке Ахелоя, Геракл пришел к Ойнею, царю Калидона, просить руки его племянницы Деяниры.

Во время свадьбы юный сын царя, восторженно взиравший на знаменитого силача, сам захотел полить ему на руки после жирной пищи, но засмотрелся на груду бугрящихся мышц героя и нечаянно облил водой его хламиду из шкуры льва. Резко оттолкнул его Геракл, но как это часто бывало, не рассчитал своей силы – упал мальчик замертво. Ничего не сказал царь своему высокому гостю, убедившись, что сын его не дышит, только испариной покрылся да побледнел, как промолотый овес в жерновах. Так веселая свадьба закончилась горькими слезами. После погребения сына Ойнея Геракл не стал злоупотреблять гостеприимством царя Колидона и поспешно отправился со своей молоденькой женой к себе на родину. Но путь в Тиринф им преградила бурная полноводная река Эвен. Ни моста, ни лодки для переправы не нашли они на берегу.