Как-то я очень удивилась, когда Райсберг стал строить гримасы и кривить физиономию в адрес Жанны. С чего бы это? Уж не с того ли разговора, когда я мимоходом обронила, что у Жанны – роман. Я думала, что он отнесется положительно, дескать, рад за нее. Он перекосился и процедил:

– Я знаю. С одним из наших коммерсантов. Я вроде бы неплохо к нему относился – неплохой мужик. А тут мне так противно стало. Мне говорили, что она и мужу своему налево-направо изменяла.

– Чушь! – сказала я. – Ты же сам прекрасно знаешь, что ее нелегко добиться.

Вот так раз! – тогда удивилась я. – Райсберг ревнует своих бывших женщин?! О-о! Какой он оказывается собственник – это при его-то образе жизни!

Итак, Райсберг заявился ко мне в той промежуточной кондиции

между первым и вторым уровнем заквашенности, когда он чувствовал себя сильным, уверенным и в достаточной степени правым, настолько правым, что ему казалось, что со мною можно обсуждать какие-то трения, конфликты в его последней семейной жизни и даже рассчитывать на мое понимание.

Наверно, я дура. Сегодня днем, когда он через вахтершу вызвал меня к телефону, я была очень рада, что, наконец, увижу его. Я счастливо порхала, все во мне звенело и пело. Странно, что еще где-то в глубине моих недров сохранились остатки чувства, которые еще не до конца выкорчеваны рассудком. Но вот в тот час, когда я сидела перед ним и слушала его исповедь о том, как он жил с последней женой, все внутри меня опять восстало, воспротивилось, и между нами возникла непробиваемая стена. Мои чувства и его отношения с женщинами – разве это соединимо? Сейчас я не хотела ни слышать, ни знать об этом.

Он сидел напротив меня и откровенно поедал глазами. Я потянулась за чашкой, он потянулся ко мне, ткнулся лицом в грудь.

– М-м, как от тебя пахнет! Что это?

– Кензо.

Его руки тут же залезли ко мне под свитер и стали задирать его. Я потянула вниз края свитера, и его губы чмокнули на мне одежду.

– А ты знаешь, я ведь чуть было не женился! – весело сказал он, отстранившись.

Вот клоп-кровосос, а ведь только что с ласками ко мне подбирался!

– И что же тебя остановило? – спросила я насмешливо, подавив неприязненное желание выкрикнуть ему в лицо: «Ну, и катись тогда к ней! Чего же тогда расселся тут!».

– Наверно, у меня тяжелый характер. Я не могу жить с чужими детьми. С этим Илюшкой я никак не смог. Она его на шею себе посадила. Он такой капризный, как начнет орать и не уймется, пока своего не добьется. Хоть умри, но дай!

– Сколько ему лет?

– Шесть.

– А ей сколько?

– Двадцать четыре.

– И сколько вы с ней прожили?

– Пять месяцев.

– Как ее зовут?

– Марина.

Я удивилась, что Райсберг с такой легкостью выдает ответы на мои быстрые вопросы, обычно из него клещами не вытащишь никакой информации о его женщинах.

– И что же ты хочешь сказать, что дети должны знать свое место и не вертеться под ногами? – с улыбкой спрашиваю его я, потому что нутром чую, что Райсбергу дома нужен покой, а подобные раздражители не для его расшатанных нервов.

– Вот именно. «Не должны вертеться под ногами!» – повторяет он. Вот твоя Оля всегда тихонько копошилась в своей комнате, ее не слышно и не видно. Понимаешь, я хочу своего ребенка! Моя жизнь пуста. На работе я весь в делах – я там нужен. А дома... дома я не знаю, куда себя деть. Если у меня будет ребенок, у меня появится смысл жизни. Цели у меня нет. Понимаешь? Нет стремления! Пустота!

– Это я всегда знала про тебя и без твоих откровений. А почему бы тебе не жениться на Марине?

Он покачал головой.

– Я не люблю ее.

– Ну и что? Многие живут без любви. Впрягаются в дом, в семью и тащат на себе хозяйство. Проблем по латанию дыр в хозяйстве – пройма. Многие этим и живут – заботами о благоустройстве. А Марина родила бы тебе ребенка.

Он без слов покачал головой, не соглашаясь.

– Ну почему? Она же молодая!

– Ну при чем тут возраст? – он потянулся ко мне. – Я так хочу тебя... Пойдем, займемся сексом!

– У нее детородный возраст! – продолжаю я.

– Нет, не хочу. – Его рука медленно подползла к моей, лежащей на столе и накрыла ее сверху.

Я убрала свою руку и отстранилась. Он молча посидел, опустив голову. Потом смущенно прошептал, зажав свои руки коленями.

– Ну давай займемся сексом...

– Я не могу.

– Не можешь? У тебя критические дни?

– Нет, моя душа тебя не принимает. Она отторгает тебя. А значит и тело тоже. Как странно, – вернулась я к прежней теме разговора, – ты жил с ней пять месяцев, едва на ней не женился, а это значит, было к этому расположение. Ты жил с ней душа в душу, и при всем этом ты без конца звонил мне и изъяснялся в чувствах. Ты был так убедителен, что я поверила в искренность твоих чувств.

– Да не жили мы душа в душу! – перебил он меня.

– Но ты же говорил мне, что там тебе хорошо.

– Все это показуха. Я пыль в глаза пускал! Да плохо мы жили, плохо! – насупившись, он встал, взял со стола принесенную с собой бутылку, завинтив ее, сунул к себе в карман. – Дома допью. Пойду я, раз ты меня не хочешь.

В прихожей, одевшись, он повернулся ко мне. До нюха его дошел аромат моих духов. Он, прикрыв глаза, втянул воздух носом и сладко улыбнулся. Мы стояли и с грустью, смотрели друг на друга. Он – с сожалением: «Эх, какую бы ночь мы сегодня подарили друг другу...». Я – непримиримо: «Так было всегда, когда между нами стояла другая женщина». Он ушел, с печальной улыбкой послав мне свой воздушный поцелуй – фирменный, но не такой бравый, как прежде.

Ночью я спала плохо, сердце, растревоженное, ныло.

– Да, успокойся ты, – убежденно сказал мне рассудок. – После такого накала страстей, после такого унижения, после всех своих признаний, ты думаешь, он так сразу и остынет?

И точно утром меня разбудил звонок.

– Ты зачем меня вчера турнула?

– Так тебе сразу все и выложи. Ты разбудил меня. Погоди, дай проснусь.

– Значит, ты меня не хочешь? Не хочешь, да? Скажи мне честно!

– Хорошо, я скажу. Я хочу, чтобы меня любили! А ты не способен любить!

– Я не способен любить?! – он возмутился так искренне, что я засмеялась. – Почему ты думаешь, что я не способен?

– Потому что ты ни за что не отвечаешь! Потому что ты все разрушаешь и все топчешь копытами!

– Ну давай, давай добивай! Топи меня! Я тону. И некому руку подать. Ну протяни руку.

– Я тебе уже говорила: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Приходи сегодня ко мне. Я диван купил и еще кое-какую мебель. Придешь?

– Не знаю. Я не готова.

– Ты не готова, я не готов... Ну приходи. Придешь?

– Приду.

– Когда? У меня есть окорочка, приготовлю что-нибудь на ужин. По дороге в магазин забегу. Мне тогда после работы домой надо поскорей – прибраться, помыться, побриться.

– А ты что сегодня утром не брился?

– Брился. Но ведь к вечеру отрастет. Когда придешь-то? Когда за зубную щетку хвататься?

2

В квартире был диван, письменный стол, шифоньер, телевизор и видак. Очень чисто. На стуле перед диваном водка и шоколад. Как всегда аскетично, дам он не баловал. Скряга, мог бы и раскошелиться ради меня в порядке компенсации. Если бы Райсберг сварил для меня эту злополучную ножку Буша, я бы была довольна – он старается, что-то делает для меня. Но, увы, Райсберг есть Райсберг, ради меня в лепешку не расшибется. Это ж не я: «Согреть чужому ужин – жилье свое спалю!».

Еще до моего прихода Юрка «залил» себя до кондиции

«супермен» и «лев». Суетился слегка. Говорил, что очень, очень рад. И все целовал, целовал, несмотря на мое сопротивление. Я едва успела присесть за этот его столик импровизированный, как он уже нетерпеливо заваливал меня, заголяя мне грудь.

– Да, погоди ты, – отталкивала я его. Меня пока на такие вещи не тянуло. – Я всего пять минут, как пришла. Я еще рюмку не допила.