Не успевала я вернуть себя в вертикальное положение, как меня – опять спиной к дивану. Я была, как кукла-неваляшка: положили –поднялась, положили – поднялась… А он – как невменяемый...

– Я тебя изнасиловал, да? – спрашивал он меня чуть позже. – А говорила, что не любишь и не хочешь! Ты любишь и хочешь!

– Странная у тебя логика: я, значит, люблю, а ты – не любишь.

– Почему не люблю? Люблю. Если б не любил, разве я б так долго тебя добивался? Я люблю тебя. Люблю твое тело, твои губы, твою грудь, тебя в постели. Мне с тобой так хорошо, что я хочу тебя снова и снова. Ты была великолепна. Ты, как всегда, прекрасна! – он пожирал меня глазами, ласкал неистово, неутомимо. Его глаза крупные лошадиные с чуть припухшими веками и пушистыми ресницами поблескивали рядом с моим лицом, но меня это почему-то не цепляло. Раньше я бы таяла от всех его «лапочек», «малышек». Теперь мне было все по фиг.

– Ты выйдешь за меня замуж? Я тебе на полном серьезе говорю это! Выйдешь? Завтра же пойдем в загс!

Я молчала иронично. Эта песенка уже давно звучала для меня, как надоевший пошленький мотивчик.

– За алкаша я не выйду.

– Я брошу пить. И ты мне родишь.

– Пошел ты! Не буду, не хочу, отстань! Пусть тебе Марина твоя рожает!

– Я хочу ребеночка от тебя! Должно же у нас с тобой быть что-то общее. Неужели не скучала по мне? Не может быть. Ну соври, ну притворись!

Он набрасывался на меня со страстью, граничащей с агрессией, глаза пожирали, губы впивались с рычанием и даже покусывали. Я была измята до синяков, затрахана до кровавых мозолей и до отупения была непробиваемо бесчувственной... А чего не было в нашей встрече – так это обыкновенного человеческого тепла и нежности.

Кончилось все тем, что я сбежала. В конце концов, я с одним мужчиной или их целая рота?! В какой-то момент я почувствовала, что мое тело уже не в состоянии выносить бешеных скачек этого жеребца. К тому же он зверел от страсти, стал груб и требовал от меня то, чего я не хотела.

Весь следующий день я лежала пластом, все во мне болело, как будто все кишки были выворочены и спутаны. И душа была, как вынутая, все мне было тошно и противно.

ГЛАВА 8

А Райсберг все звонит и звонит… В канун Нового года он вдруг, как никогда, возжаждал от меня тепла и участия.

– Господи! – думаю я. – Какая бездна тепла осталась невостребованной год назад! Но тогда Райсберг в этом не нуждался – рядом с ним была его «новая пассия», а сейчас я уже не могу ему этого дать. Тогда я любила его – до умопомрачения… Даже странно, что такое бывает: туман какой-то сладостный, блаженство и хмель.

И опять он на краю – не может выйти из запоя, и опять умоляет спасти его.

– Ну, кто-то же должен вытащить меня из этой ямы! – взывает он с отчаянием.

– Чтобы тебя спасти – надо полностью отказаться от собственной жизни и принести себя в жертву. Хочешь моей жертвы? – устало вопрошаю я.

– Будь жертвой! – не задумываясь, кладет он меня на заклание.

Но сегодня приносить ему в жертву даже один день из своей жизни я не согласна! Не стану я жертвовать своим выходным! Столько дел перед Новым годом! Праздничный стол – это ж не скатерть-самобранка, готовить все надо. Легко, когда машина есть: съездил на рынок, загрузил все пакеты в багажник, и холодильник заполнен, а пешком придется в несколько этапов это делать… У Лельки кровать сломалась, придется деда просить, чтоб починил (от Юрки в таких делах толку никакого).

И еще я обещала дочери на лыжах с ней пробежаться! Ну как лишить ее удовольствия в такой чудесный день, когда снег скрипучий на солнце искрит, а деревья завораживают красотой ажурных ветвей, покрытых хрупкой кристаллической бахромой? До ближайшей лыжни за городом даже ехать далеко не надо, пешочком минут двадцать ходу. Так стоит ли долго думать? Лыжи на плечи и – в сказку зимнего леса!

Подумать страшно, в какое беспросветное уныние погрузила бы я себя и свою дочь, если в предновогодние выходные я стала б сторожить пьяный сон Райсберга, а этого не миновать однозначно, да и сам он по телефону сказал, что ему сначала выспаться надо, чтобы человеком стать. А потом, надо полагать, ему еще и выпить надо, чтобы человеком стать, чтобы зверем на нас не кидаться… У себя дома заниматься этим превращением он не хочет, ему надоел его холостяцкий быт, а у меня, видите ли, ему хорошо, уютно, тепло…

Только вот окунаться в этот бесконечный пьяный угар и барахтаться в его непролазной тине всю субботу … А в воскресенье – тоже самое? Нет уж, увольте, не прельщает… Солнца в этом нет, чад один …

Но Райсберга жалко. Что с тобою, потомок кентавров, неуправляемый альфа-самец? Какая сила тебя победила? Белый конь с опутанными ногами, что же ты сдаешься без боя, не сопротивляясь, даешь покорить себя, оседлать себя всяким черным тварям?…

– Жалко его, больного, измученного, – говорю я Жанне.

– Понимаю, – вздыхает она. – Жалко его, как собаку, которую выгнал из дома. Жалеешь его и знаешь, что обратно не возьмешь.

– Как собаку, говоришь? Он и похож сейчас на собаку, побитую собаку, которая приползает, жалобно скуля… Как он уничижается… Он же болен…

– Ну возьми его, приголубь, обогрей, подлечи. Он перышки почистит – глядишь, опять орел. А волка, знаешь, сколько ни корми… Только вот, гляди, как бы орел стервятником не оказался.

Да уж, о таких его повадках разве забудешь? После новогодних праздников, когда Юрка внезапно пропадал на недельку-две, а потом вновь объявлялся, я ему тогда намеренно начинала рассказывать о своих поклонниках (они меня и в самом деле доставали, я даже трубку боялась взять, как бы не напороться на Тимку или Самира) – нет, не для того, чтобы подразнить или пробудить его ревность, – я пыталась вызвать его на ответную откровенность, расколоть на тему баб. Юрка растерянно отгораживался фразами, типа «Ну что ты говоришь, Полина?», «Ну как ты можешь?», «Ну что это такое?» И я верила ему: этот измученный Юрка Райсберг был искренний. (А бывает другой Райсберг – лживый, скользкий, обтекаемый, это тот, который наполовину конь. И уж тому-то жеребцу одной бабы точно мало). Юрка звонит мне обычно в пятницу, перед выходными, а это значит перед большим бодуном. И это дает мне основание предполагать, что цепь, которая удерживает его на расстоянии от меня – это пьянка, а не шашни с другими женщинами. До них ли ему бедному, когда после работы единственная его цель и всепоглощающая страсть – дорваться до водки и нажраться до упаду, а потом в редкие просветы набрать мой номер, чтобы сказать мне: «Жди меня, я так хочу тебя обнять!» и снова брякнуться в забытье.

ГЛАВА 9

Истребление войной

Представитель третьего поколения богов, Зевс так и не преодолел в себе стойкую неприязнь к Прометеевым созданиям – к обитавшим на земле людям. Однажды он уже пытался уничтожить человеческий род, наслав на них потоп, но теперь он хотел, чтобы они сами поубивали друг друга. Для этого он и задумал породить всепобеждающую красоту, которая всех влечет и околдовывает, и, ради обладания которой, все звереют, готовые перебить друг друга. Леда, жена спартанского царя Тиндарея, родила Зевсу эту ослепительную красавицу, Елену Спартанскую, от которой все мужчины сходили с ума.

Когда пришла пора выдавать Елену замуж, толпы женихов пришли просить ее руки. Боялся Тиндарей, как бы отвергнутые женихи не схватились за оружие и не убили самого удачливого из них, поэтому они с хитроумным Одиссеем и придумали эту единую для всех женихов-соперников клятву. Для всеобщей безопасности все они собственной кровью поклялись, что не только не поднимут оружия на счастливого избранника Елены, но и более того, – войной пойдут против любого, кто осмелится похитить прекрасную царевну Спарты. Но воля богов была такова: сбежала Елена от Минелая, которого сама же и выбрала себе в мужья, села она на корабль царевича Париса и отплыла с ним в Трою. Так началась безумная, люто истребительская Троянская война. Мало, кто из мужчин уцелел в той войне.