Вот так мы поговорили с Николаем, и он ушел. Ни о каких дальнейших отношениях ни он, ни я не заговаривали. О какой сумме слагаемых может идти речь, если общий знаменатель какой-то хлипкий, он все время грозит обломиться или рассыпаться?

Он ушел. А я заметалась в смятении. Может, жизнь дала, наконец, мне шанс – устроила встречу с хорошим человеком, который умеет заботиться, лелеять, холить. Не об этом ли я мечтала? Почему тогда я не узнаю свою «половинку»? Почему душа моя холодна и как бы скована льдом – она не излучает тепла и не раскрывается доверчиво к нему навстречу? У меня ни разу не возникало желания пококетничать с ним, и в мыслях не возникало стремления быть обольстительной и сексуальной для него (духи, белье, косметика – я даже не пыталась их взять себе на вооружение). После так называемой «ночи любви», я ни разу не приласкалась, я настороженно воздвигала «стенку» между собой и Николаем, я радовалась, что он такой ненавязчивый, что он все понимает, что даже не пытается проломить этот барьер, не пристает ко мне с ласками. Хорошо ли было ему со мной ночью, меня это не заботило, скорее всего, для него это было, как экзамен. Я хотела, чтобы он скорее уехал, уехал! Он уехал. А мне вдруг стало так одиноко.

ГЛАВА 3

Позвонил Райсберг, приглашал в гости.

Я спросила:

– Ты с кем живешь теперь?

– Ни с кем. Один.

– И давно?

– Две недели. Ты ругаешь меня за то, что позвонил?

Я усмехнулась.

– Что касается тебя, мне давно уже все по фене. Что было, то прошло и быльем поросло!

На вопрос о том, как я живу, не удержалась от того, чтобы щелкнуть его побольней по самолюбию.

– Представляешь, – сказала я ему – хотелось с куражом, а получилось грустно, – я, наконец, встретила человека, о котором всю жизнь мечтала. Такие сейчас вымерли, как мастодонты! Таких днем с огнем не сыскать! Он горы ради меня готов свернуть!

Райсберг вздохнул.

– Везет тебе! Когда же я свою любовь встречу?!

– Ха-ха! А никогда не встретишь! – презрительно усмехнулась я. – Когда любишь – даришь себя, отдаешься всецело, а ты?! Да и зачем тебе любовь? Для тебя твоя шкурная, животная сущность главнее всего на свете! Тебе надо, чтоб жопе твоей было тепло, и было куда хрен свой сунуть! Ищешь баб для обслуживания своих нужд – ищи! Только в другом месте. Сюда больше не звони, понял?

Сегодня я ему опять сказала, что любовь - это огромная самоотдача, а он умеет только брать. Нет, неправда это. Я вспоминаю его, интеллигентного и кроткого, страстного и неистового – из племени титанов… Как никто, Райсберг умел отдаваться вихрю чувств, плавиться от жара чувств, низвергаться фонтаном восторга и растворяться в нежности.

Я поняла, почему Николаю не удалось всколыхнуть мою чувственность. Если Юрка «брал» меня приступом, то у Коли тактика – осторожная, выжидающая. Если Юрка бросает в атаку арсенал всех боевых средств, бьет сплошной пулеметной очередью, то у Коли – выстрелы редкие, одиночные, с большим интервалом. В результате сто раз остынешь и погаснешь. И сам он не заводился, не вспыхивал. Не «раздраконила» я его, не раскочегарила... Не было пылкости, страсти, опьянения, дурмана…

После всего того, что было у нас с Николаем, но ведь было, я никак не могла понять, почему нет ощущения эмоциональной близости, чего греха таить, ведь я «кончала» с ним. Этого мало оказывается. Сам факт проникновения в гениталии не дает ощущения близости и нежности. Не зря же проститутки во время «работы» не целуются. Поцелуй – это гораздо интимнее, чем половое соитие.

– Вся проблема в том, что я его не хочу, – сказала я своей снохе Татьяне.

– Испортили тебя всякие говнюки, – здравомысленно заключила она. – Надо с человеком жить. Страсти проходят, а уважение остается.

Если б я была такой же рассудительной и здравомыслящей, я бы точно не осталась одинокой. Почему у других так просто и легко? Умеют же другие довольствоваться тем, что преподносит им жизнь. Только мне почему-то нужно все по максиму – если любовь, то заоблачных высот, а если только вполовину или в четвертинку, то не надо никакой. А вот скажите, какого возлюбленного надо в идеале этой дурехе, которая не умеет реально разглядеть, что есть для нее благо. Вот скажем, что если бы из этих трех мужчин слепить одного? От Райсберга можно взять пылкость страстного любовника (только вот от этого увольте, не надо – ненасытности взбесившегося жеребца). От Кирилла – интерес к истории и к искусству (нам бы никогда не было скучно вдвоем!). А от Коли - теплоту души и поразительную человеческую надежность. Господи, какая глупость лезет в голову! Эдак и меня можно расчленить по частям, и браковать, браковать, браковать… Тогда ведь и все достоинства можно растерять, ведь существует расхожее мнение, что достоинства есть продолжения наших недостатков.

Как знать, возможно, совершенный вариант любви – это такой, как у Коли, который умеет любить со всеми потрохами, со всем говном, и несет на себе бремя ответственности за всех, с кем случайно или неслучайно связала его жизнь.

Но любовь – та любовь, которая внезапно вспыхивает между мужчиной и женщиной, любовь, как наваждение, как ослепление, как солнечный удар? Такая любовь – она, как наркотик. Кто раз испытал ее, тот уже навсегда в плену этого неясного очарования.

ГЛАВА 4

Странно это и удивительно. Отчего так бывает? Пацану, наверное, лет шестнадцать. Тоненький высокий второкурсник отделения дизайна интерьера. Когда мы проходили художника Николая Ге, Ваня просто поразил меня. Он слушал, проникаясь. После урока попросил у меня альбом с репродукциями Ге, позже он прочитал о нем все, что нашел в нашей училищной библиотеке и в интернете.

Студентов творчество этого живописца обычно не цепляет, поиски христианского идеала – это так далеко от модных тенденций времени. Все они хотят быть неформалами, коллекционируют постеры своих кумиров, слушают музыку металлистов, панков, трэш и презирают гопников. Один студент мне рассказывал, что на выходных встречался в кафе с бывшими одноклассниками и очень пожалел о потерянном времени, потому что они – гопники, в искусстве ничего не смыслят, и мировоззрение у них тупое: им бы поматериться, девок полапать и пивка попить и никаких других интересов в жизни – все разговоры о том, кто с кем тусил и сколько бухали…

А этот красивый модный мальчик, к которому неравнодушны все девчонки, вдруг увлекся творчеством художника, которого называют часто святым и юродивым. Николай Ге, по своим убеждениям «толстовец», он так же, как и его кумир Лев Толстой, не на словах, а на деле выразил полное презрение к деньгам, отказался от частной собственности, нажитой своим нелегким творческим трудом, и стал работать просто за кусок хлеба – печи складывал, например. Мальчика совершенно потрясла история Иисуса Христа, рассказанная кистью художника, о предательстве учеников, об одиночестве проповедника новой веры, о его горьких мыслях в Гефсиманском саду, связанных с осознанием неминуемости своего трагического конца, о бессилии истины перед философией сытых, о стойкости человека, принявшего плевки, оскорбления, мученичество за веру. А вот «мироискуссники», которые, казалось бы, по духу ближе к современности с их разочарованностью, скептицизмом, наркоманией, оставили его равнодушным.

Когда все началось? В прошлом году он сидел передо мной на экзамене и отвечал билет. Я почувствовала тонкость его натуры, веяние флюидов, исходящих от него. Я задавала ему вопросы, не потому что он «плавал», а потому что мне было любопытно его собственное суждение. Он чуть смущенно отвечал, и как-то трепетно подрагивая ресницами, взглядывал на меня. И вот на уроках я стала замечать поток его взгляда, устремленный на меня. Может, это показалось мне? Я начинаю сравнивать, внимательно обвожу взглядом всю группу, присматриваюсь к юношам такого же нежного возраста. Вот Гоша, он хорошо учится, старательно отвечает мне урок, но смотрит при этом в сторону. У Дениса – рот до ушей, и голова вертится градусов на сто двадцать: туда-сюда, туда-сюда – это он с девочками с задней партой переговаривается. А Валера неподвижно распластался на парте, не сводя взгляда кота-охотника с вертихвостки Карины. У них у всех свои собственные подростковые миры, обособленные от меня. Я снова рассеянно скольжу глазами по головам, по лицам и… опять натыкаюсь на него: прямой корпус, продолговатое одухотворенное лицо, и взгляд, как луч, устремленный на меня… На перемене Ваня окликает меня, он просит показать ему образцы городецкой росписи. Я приближаюсь к нему и ощущаю, как наши поля пересекаются и как мой взгляд погружается в его влажные струящиеся праной карие глаза… Как странно, а взгляд-то не беглый, не случайный, а глубокий, наполненный.