Николай – полная противоположность Райсбергу, он умеет отдавать и отдаваться – он весь, как водопад, обрушился на меня… Другая б баба обрадовалась: для дома, для семьи такой мужчина – клад! А у меня внутри захлопнулась какая-то дверца, не могу его в душу к себе пустить… Оценила, но не могу. Или где-то на уровне феромонов состыковка не вышла…

Ужин я приготовила, подсуетилась и стол накрыла к его возвращению.

Коля подливал мне «Шампанского», но сам не пил. Спросил, чем мы будем заниматься.

– А ты что предлагаешь?

– Себя, – сказал он лаконично и положил голову мне на колени.

Я не сопротивлялась, кротко уступала. Он не был настойчив, действия его были деликатны и осторожны, и меня он чувствовал.

– Ну, вот видишь, ничего страшного, – сказал он мне после поцелуя.

В постели с ним я кончила несколько раз, но не зажглась, он не стал мне ближе, обнимать и целовать его мне по-прежнему было трудно. Ночью я с нетерпеньем ждала, чтобы скорей наступило утро, и чтоб он ушел. Он ушел, но… ненадолго, позвонил после обеда и спросил, чем я намерена заниматься.

– Дачный сезон, – засмеялась я, – и никуда от этого не денешься. Урожай-то надо собирать, – сказала я в надежде, что он отвалит – ну, правда, он же отдыхать приехал, зачем ему взваливать на себя груз чужого быта.

Он легок на подъем, примчался со скоростью ветра, готовый весь день с нами пахать и вкалывать.

– Лучше б ты куда-нибудь на рыбалку смотался. В отпуске люди отдыхать должны. Ну, и что ты собираешься делать на даче?

– То же, что и ты – сорняки полоть, клубнику рвать. Я хочу быть с тобой, понимаешь? Хочу быть рядом. Не только же в постели…

Пока ползали по ягодной грядке, все выспрашивал, когда у меня день рождения.

– Я хочу подарок тебе сделать. В магазине «Карат» я комплект один присмотрел. Смотрится очень благородно. Это дорогая вещь, ты оценишь. Ну, скажи, когда твой день рождения?

От ответа я уклонилась: с какой стати я буду принимать такие подарки?

Собрали ягод аж три ведра: одно, я решила, отдам маме, другое – себе, третье – его матери. Он не брал. Потом согласился.

– Ну, ладно, давай, Саньке отнесу!

– Саньке? – возмутилась я. – Вот еще! Он мне никто, этот Санька! У тебя есть сын, у тебя есть мать, на зиму варенья им не помешает. Вот им и отнеси!

По дороге домой Николай уговаривал меня вечером на озеро съездить искупаться:

– Вода теплая, мягкая, как парное молоко! Поедем!

– У меня нет купальника.

– Что за проблема! Зайдем по пути в магазин и купим!

Так и ходили по магазинам – с ведрами ягод и охапками цветов, но мой размер нигде не залежался – сезон-то как раз купальный…

Мы попрощались у моего подъезда, но через час в мою дверь уже «тук-тук-тук». В дверях стоит Коля и протягивает мое ведерко, которое он с ягодами забрал – чистое, вымытое – внутри – коробка с тортом и две плитки шоколада.

– Ну, зачем?! Мы еще тот торт не съели.

– Пустое ведро не возвращают.

Я не слишком обрадовалась его приходу. Сухо сказала, что у меня дел полно, ягоды надо обрабатывать.

– Я не помешаю тебе, – улыбнулся он. – Ты делай свою работу, а я свою. Я себе давно уже дело наметил, да все руки пока не доходили. Я даже инструменты с собой прихватил, – сказал он и стал деловито снимать с петель дверь туалета. – Двери-то у вас нигде не закрываются – ни в ванной, ни в туалете. Распухли от сырости. Руки мужской не хватает. Вот счас рубанком кое-где пройдемся, зашкурим, и все будет в порядке.

– Ну, зачем?! Мы даже не замечаем, что это непорядок! – опять недовольно нахмурилась я. – У нас нет в доме мужчин. Мы вдвоем, только я и Леля, нам и так сойдет.

С потемневшим лицом он молча вернул на прежнее место снятую дверь, быстро собрал разложенные на полу инструменты в сумку и, сославшись на то, что ему до Сани надо срочно, ушел.

Я прождала его весь следующий день и последовавший за ним еще один день, но он, словно схлынул с моего берега – как прибило его ко мне случайной волной, так и унесло без предупреждения в суету житейского моря. «Его нет», «Нет его, он ушел» – отвечала его мама на мои звонки. Я нервничала.

Завтра он уезжает. Неужели даже не попрощается перед отъездом?

Вечером я все же я дождалась звонка. Глухой надтреснутый бас рассыпается тоскливо. Я принялась его отчитывать. Он молчал.

– А давай-ка я к тебе зайду, – вдруг предложил он.

Я «не услышала», надменно попрощалась. Но он пришел. Долго сидел, молчал, обхватив голову руками.

– Ничего не понимаю, – мотнул он седой головой. – Мне показалось, что ты сторонишься, избегаешь меня. Я предложил тебе сахар, ты отказалась. День рождения не сказала. Двери хотел починить – опять не надо. Ничего тебе от меня не надо! Ты же сама держишь дистанцию.

– Наверно, я сама привыкла отдавать. Я не научилась принимать подарки от мужчин. Я не хочу тебя использовать. Я не хочу к тебе относиться потребительски.

– А разве я к тебе не отношусь потребительски?

– Ты щедрый, душою ты щедрый. А таких часто обирают. Ты разве мало сталкивался с корыстным отношением к себе?

Он пожал плечами.

– Как столкнусь, так и оттолкнусь.

– Вот Юрке ты магнитофон подарил, нянчишься с ним, как с дитем. Он хоть оценить это умеет?

– Когда я с армии пришел, стоял мороз, а я – в бескозырке. Он снял со своей головы шапку и надел ее на меня: «На, носи!» Ему самому нужна была шапка, но он отдал ее мне.

Он откидывался головой на спинку дивана и светлым взором глядел на меня. Он и раньше так смотрел, как бы любуясь, радуясь, как мальчишка. И я ему говорила: «Ты, как мальчишка! Большой седой пацан!» Но на такие взгляды не откликалась – на сближение не шла.

Я рассказал ему про бывшего мужа, как замуж вышла по залету, но жить без любви не смогла. Спросила, отчего умерла его жена.

– Из запоя не вышла. Мать моя давно уговаривала бросить ее, но без меня она пропала бы. Не всегда ж она была такая, добрая была, веселая.

– А сколько ей было лет, когда ее не стало. А дети большие?

– Сыну было пять лет, дочери - четырнадцать. Ей – сорок один, мне – тридцать семь.

– Такие гены передаются по наследству. У нее кто-нибудь пил?

– Мать. Я дочь свою, Надюшку, предостерегал: «Смотри! – говорю, – Даже не начинай такое баловство!» «Ну, что ты, – говорит, – пап. Я на маму так насмотрелась – во, как сыта!»

Когда жены не стало, Софья, подруга жены стала настаивать, перевози, да перевози детей к ней. Своих ей бог не дал, и она даже с работы ушла, чтобы полностью посвятить себя детям. Через два года я ребят забрал и съехал от нее, не понравились мне методы ее воспитания. Детей любить надо и баловать иногда, а так, чтобы все время, как солдат в строю. Я не мог допустить, чтобы так ломали психику растущего человека. Софью я, конечно, не оставил, после смерти Любы она мне очень помогла. Девять лет я крутился, как мог, жил на два дома: после работы к детям – покормить, обстирать, да и Надюшка уже подросла, сама хозяйничать научилась. Девять лет мы с Софьей были вместе. Но теперь все: остался один пепел, понимаешь, нет у меня к ней никаких чувств. Она-то говорит: давай для себя будем жить. Она-то может себе это позволить, а я не могу. Надьку я замуж отдал, душа моя спокойна за нее, теперь мне Сережку подымать надо.

– Мама твоя говорила, что у Софьи очень тяжелый характер, что она грубая и категоричная.

– Да. Она порой перегибает палку. Уступать всегда приходится мне, только не ей. Я тоже научился, молчать неделями, как она. Когда мама моя приехала, Софья просто запиралась в своей комнате, демонстрируя полное пренебрежение к ней. И друзей своих я никогда не мог пригласить к себе домой. Себя она считала очень красивой, а про их жен говорила: «Быдло! Это же быдло! Надо же следить за собой!» Сама она от природы не полнеет. Да и в жизни она не знала никаких трудностей. Работа у нее надомная, и то она не хочет работать. Она шьет очень хорошо. Я ей говорю: давай купим необходимое оборудование, делай ателье, заводи клиентуру. Я купил все, что для этого нужно. Но она же не хочет… Она считает себя очень красивой. Но надо же с человеком жить, правда? Мы уже не в том возрасте, чтоб друг на друга любоваться. Сейчас мы уже не нужны друг другу. Хотя я до сих пор ей помогаю, потому что она не хочет, не привыкла сама зарабатывать себе на жизнь.