Выскочил Геракл наружу, и кинул ему Гелиос поток слепящих лучей в глаза, призывая опомниться. Но только пустую львиную голову надвинул на лоб вместо шлема полубог и погрозил светилу кулаком. Вскачь и врассыпную кинулись от него кентавры, жизнь свою доверив быстроте копыт. Но никого не пощадил полубог, его твердая рука не знала промаха, всех, кто бежал от него, настигла стрела героя.

Только двое из племени кентавров дерзнули сразиться с ним в схватке. Огромный угрюмый Агрий – весь мохнатый от обилия волос на человеческом торсе, весь в шрамах на вороном конском теле – вырвал из земли ствол ясеня, решив напасть на него сзади из укрытия. Выскочив из-за густого кустарника, он ударил Геракла по голове, но не пошатнулся герой, обернулся, не спеша, и выхватив у кентавра древесный ствол, отбросил его далеко в сторону. И пока Геракл доставал из колчана стрелу и прикладывал его к тетиве, пятился Агрий назад, но круто вверх поднимался за ним гористый склон, и копыта его срывались со скалистых уступов… Гулко стучала кровь в его висках, отстукивая последние мгновения до смерти… Не выдержал напряжения кентавр, бросился он на героя, стремясь опередить наведение стрелы, и… грудью напоролся на ее смертоносное жало.

Эвритион, сильно искалеченный в кровавой битве с лапифами, не мог рассчитывать на свои ноги с раздробленными и плохо сросшимися костями. Необыкновенно живуч был Эвритион: в лесу почти бездыханным нашел его мудрый Хирон, из кусков изрубленного мяса и груды переломанных костей собрал его врачеватель и, упорно выхаживая, поставил на ноги. Страшен и уродлив был Эвритион, из дебрей спутанных волос, как тлеющий уголь, пылал его единственный глаз. Стоя на скале, выпирающей из горы, и громадой возвышаясь над Гераклом, размахнулся он единственной рукой, сжимающей камень, но… разжались его корявые пальцы, и упал тот камень назад, ударившись об его конскую спину. Медленно оседал Эвритион на задние ноги, и также медленно повалился он на бок. Оперенная стрела качалась в его единственном, но уже потухшем и вытекшем глазу.

Перешагнув через почерневшие от яда трупы, стал Геракл прочесывать кусты – вдруг еще кому-то, как и Агрию, вздумалось захорониться за ними. Внезапно почувствовал полубог, как усталость навалилась на него, и ноги подкашивались, как ватные. Присел он на камень, а хмель все кружил и кружил ему голову. Неодолимо потянуло Геракла прилечь, земля уходила из-под ног, плавно улетая вверх, и качался небесный свод, угрожая сорваться вниз, и все поплыло, поплыло перед глазами, вращаясь…

Проснулся Геракл от ощущения невероятной тяжести, открыл он глаза и понял, отчего, точно глыбой скальной, он был прижат к земле: громадная тень кентавра Хирона лежала на его распластанном теле и давила-давила на него своей великой мощью. Вскочил Геракл, словно школьник, провинившийся перед учителем. Но ничего не сказал ему сумрачный кентавр, повернулся на своих копытах и прочь пошел.

Как только почувствовал Хирон беду, нависшую над остатками табуна кентавров, сразу помчался он к горе Фолою, где стали жить они после изгнания с Пелиона. Но не так скоро преодолел Хирон расстояние между двумя вершинами Пелопоннесских гор, как скор оказался на расправу с кентаврами сын Зевса. Недолго скакал сын Крона от Малеи до Фолою, но Геракл успел смести с лица Земли последних представителей некогда гордого и благородного племени титанов. Мечась от одного полегшего кентавра к другому, искал Хирон-врачеватель тех, кого он мог бы еще спасти, но ни один из них уже не дышал – молниеносно поражал всех смертных яд Лернейской гидры, обитавшей в мертвящих окрестностях Аида. Скорбно смотрел Хирон на изуродованные ядом, вздувшиеся, исчерна-багровые трупы. Какие это были прекрасные и величественные существа, соединившие разум человека с гордой статью коня, обогатившего людскую природу физической мощью, выносливостью, скоростью и сердцем, не способным к предательству и к корысти, не говоря уже об обостренном чутье на близость зверя и угрозу беды!

Подавленно ходил Геракл за суровым и молчаливым Хироном, не смея оправдываться. Помогал ему перетаскивать тяжелые трупы кентавров в одно общее место, чтобы предать их погребальному костру, и не гнал его мудрец, и помощи его не гнушался. Боялся Геракл, что так и не удостоит его словом великий кентавр, но когда огонь с треском пожирал останки табуна дикого племени конелюдей, заговорил их бессмертный сородич:

– Что ж, могучий сын Зевса, волей богов истребитель чудовищ, горд ли ты тем, что выполнил свое предназначение? Близок тот час, когда твоими трудами полностью очистится Земля от всех титанов, былых богов. Всех кентавров истребил ты на Пелопоннесе! Нет их и на Пелионе. Только один остался кентавр Несс на переправе через реку Эвен. Да покуда жив еще и Хирон с Малеи.

– Не помню… Ничего не помню… Поверь мне, Хирон! Не по своей воле убил я кентавров! Безумием покарал меня Дионис! – глухо выдавил из себя сын Зевса, с отчаянием обхватив голову.

– Не виню я тебя, сынок, но помни, от кентавра ты и погибнешь, да от яда смертоносного, которым ты напитал свои стрелы и повсюду рассылаешь по земле!

Замолчал Хирон и не вымолвил больше ни слова, хотя долго-долго им пришлось быть рядом, ожидая, пока догорит погребальный костер. Бок о бок они трудились, собирая пепел сожженных кентавров в деревянную урну, которую соорудил Геракл в лесу. Похоронили они ту урну возле пещеры, где жил благой кентавр Фол, насыпали сверху высокий курган, чтобы видно было издалека.

Собираясь на свой очередной подвиг, стал облачаться Геракл в свои нехитрые доспехи: для защиты от клыков вепря на свой могучий торс поверх короткого хитона надел он панцирь золотой, подаренный божественным отцом. Проходя мимо Хирона, склонился он слегка в поклоне, выражая искреннее сожаление о случившемся, и, выпрямляясь, накинул на плечо свою знаменитую львиную шкуру. Скользнул ее край поверх колчана, набитого стрелами, и одна из них повисла, зацепившись опереньем за звериную шерсть… Одернул герой свой плащ и, падая, впилась стрела прямо в ногу стоящего с ним рядом кентавра. Дрогнули в пророческой усмешке губы мудрого Хирона, все это время он напряженно ожидал, когда же пробьет и его час, и свершится, наконец, неотвратимость Антропы. Опустив глаза, со стоическим смирением вынул бессмертный титан смертельную стрелу из маленькой ранки на ноге, и молча отдал ее Гераклу. Машинально принял ее герой-полубог, ничего не заметив, и, не утруждая себя мыслью, как его губительное орудие оказалось в руках кентавра – взглядом он уже деловито выискивал наиболее короткий и удобный путь к горе Эриманф.

И разошлись они в разные стороны. Герой пошел отбывать свои рабские повинности, очищая землю от древних чудовищ. А бессмертный сын Кроноса, прихрамывая, побрел по скалистой горной тропе к своей пещере на Малее.

Невозможно было наступить на скованную болью, вспухшую и почерневшую ногу, но Хирон доковылял до Малеи и вернулся в свое опустевшее и бесприютное после смерти Харикло жилище. Отправив повзрослевшего Ахилла в мир людей, расстался кентавр и с верной спутницей-женой, сошедшей в мир теней. Состарилась ее смертная лошадиная плоть, и человеческое тело нимфы недолго хранило вечную молодость титаниды; оно постепенно теряло силу бессмертия, год за годом подпитывая и продлевая жизнь своей бренной полукобыльей сущности.

Вспоминая, как в его жене боролись смерть и бессмертие, Хирон сознавал, что такая же мучительная участь ожидает и его самого.

Отравленная кровь, пожирая его жизнь, разносила яд по всему конскому телу кентавра. С мертвящей силой преисподней, проникшей в его плоть, боролась сила вечной жизни. Она выталкивала из его тела смертоносный яд, и он, клокоча и бурля, выбрасывался наружу, вздуваясь черными пузырями. Помогая своему организму, врачеватель прижигал пузырящийся яд только ему ведомыми противоядиями и амброзией, питающей бессмертие богов, и язвы медленно подсыхали, оставляя бугрящиеся шрамы. И тогда отступала смерть, принося временное затишье. Но яд, вновь и вновь накапливаясь в крови, с новой силой уничтожал его плоть, принося Хирону невыносимые страдания, и его некогда могучее и прекрасное тело жаром пылало от змеиной желчи и воспаленно вздувалось багрово-синей громадой. Затуманенными глазами внимал Хирон друзьям и сердобольным пациентам, пытающимся облегчить его муки. Но никто не мог помочь истерзанному болью кентавру: ни склонившееся к нему видение его безмолвно сострадающей жены, ни приближающийся к его жилищу легкий топот копыт, ускакавшей от него и не вернувшейся назад Меланиппы, ни сияние звезд в низко нависшем над Малеей созвездии Гиппы. Иногда в бреду звал Хирон дух Асклепия, волею Зевса сброшенного в Тартар. Но провидческим зрением не видел Хирон своего питомца в глубинных недрах земли под Аидом, там, где томились низвергнутые титаны. Далеко за воды бескрайнего океана, на остров Блаженных перебросил своего сына Аполлон, и жил теперь его некогда славный ученик, превзошедший учителя, в бездействии: не нуждались в его великом даре врачевания счастливые и безмятежные призраки острова…