Сунул Асклепий руку в заросли трав – голубая змейка обвила запястье бога и широко открыла пасть. – Видишь, там яд, – продолжал учитель. – Он может быть смертелен, но может и исцелять. Научись им пользоваться, и змеи будут служить тебе!

Сказание о происхождении бога Асклепия

Однажды пришел отрок Асклепий к своей названной матери Окиронее. Дочь Хирона была не только речной наядой, как ее мать, Харикло, в свои молодые годы, но и, как отец, она оказывала людям врачебную помощь и предсказывала, что ждет их в грядущем. Но Хирона пугал этот открывшийся в ней дар пророчества. Хоть и гибкая была Окиронея и умела обтекать кремнистые пороги, но была она еще и Гиппой – шумяще-бурливо-дыбящейся, не умела она молчать... В те дни, когда она вещала, она уже не пела журчливо и звонкоструйно, ее воды становились темными, мутными и недобро вихрились. Она выходила из воды в своем вечно юном облике нимфы и принимала посетителей: лечила их от хворей и рекла им про беды-напасти земные. Говорила, что Олимпийцы погубят всех древних богов – титанов, что силой небес истреблены будут все кентавры и навсегда исчезнут они с лица земли…

– Окиронея, ты все знаешь и все видишь, – сказал ей юный бог. – Ты малюткой новорожденным взяла меня в руки и вынянчила. Теперь я вырос и хочу знать, что сталось с моей настоящей матерью. Расскажи мне, кто я и откуда?

То, волнуясь и вскипая в негодовании пеною, то с тихой нежностью струясь и с ласкою оглаживая камни, поведала нимфа Асклепию о событиях, которые предшествовали его появлению на свет.

Там, где горный перевал Пелиона отделяет море от Фессалии, встретил солнечный Аполлон Корониду – дочь огненного титана Флегия. Как увидела она юношу прекрасного и светозарного, сразу поняла, кто перед нею, и кинулась бежать. Знала Коронида от прямодушного отца-титана, как коварны олимпийцы, и юной деве не сулит добра уединенная встреча ни с одним из них. Но обогнал ее летучий Аполлон, кинул, смеясь, ей в глаза свой лучик слепящий, и заплясали, закружились пред ее лицом озорные зайчики светящиеся. Коронида заслонилась ладошками от света, и в потоке ослепительного сияния вновь предстал перед нею златокудрый красавец, и таким самовлюбленным и самоупоенным показался он ей, что засмеялась с лукавством нимфа Огня, и вспыхнула заревом, и в небо полыхнула огнем, соперничая с ним. И осиялся всполохами свод небес. А Коронида, сомлев от собственного жара, опустилась медленно в траву…

А та смятая трава, выпрямляясь, прошушукала что-то камням, а те зашептали песчинкам, былинкам, и весть поднялась по кустам и стволам, по шелестящему морю листвы прокатилась, и вскоре весь лес звенел о том, что Коронида-огненная понесла дитя от Аполлона.

Но сияющий, как небесный эфир, легкодумный и легкокрылый Аполлон быстро забыл о нимфе огня. Да и гордая Коронида недолго печалилась. Своим пылким нутром она ощутила, что свет, исходящий от Солнцеликого холоден, как и душа его, не способная согреть ничьего сердца.

Но зато как смотрит Исхий на нее, силач из племени воинственных лапифов! От взоров пламенных его и каменное сердце встрепенется! Что рядом с ним изнеженно - изящный Аполлон, который лишь собой любовался! – решила своевольная Коронида и не отказала Исхию в своей благосклонности. Стали они открыто встречаться на людях, рука в руке ходили на прогулки. Но опережая их, пошла гулять молва по округам, что дерзкий лапиф не испугался стать соперником самому Аполлону.

Но ничего не скрыть, не утаить от Прорицателя солнцеликого. Ту черную весть о злосчастной Корониде принес Дельфийцу ¹¹ спутник его, повсюду летающий за ним, а временами и без него – белый Ворон. Яростью полыхнул в ответ солнечный бог, и в тот же миг белый Ворон стал черным. А люди с тех пор не любят эту птицу, называют ее вестником беды.

Не потерпел Сребролукий пренебрежения. И в час, когда нимфа тяжко освобождалась от бремени, Олимпиец из-за тучи с бешенством натягивал тетиву лука, но не в рожающую нимфу метил Аполлон – в землю со звоном втыкались горящие стрелы, забором из свистящих стрел окружил он Корониду. Видит Стреловержец: избавилась от мук титанида, божественного младенца произвела на свет. А вокруг нее стеной возгорается пламя! Но нимфа из огненного рода не привыкла бояться пожаров, улыбается мать малютке, посреди пламени рожденному, и веселит ее пляска огня. Но забыла Коронида, что у сына Зевса стрелы смертоносны, испепеляют заживо они.. Знает Стреловержец – еще миг, и кучка пепла останется не только от Корониды, но и от сына его новорожденного! Хоть и говорит Хирон, что неведома жалость богам, выхватил солнечный бог ребенка из пламени…

Долго сидел сын Аполлона на берегу горной реки и молча слушал журчание воды.

– Ты так ясно все видишь, Окиронея. А скажи мне, сивилла ¹² , что ждет меня в будущем?

И потемнели воды хрустально-чистого потока, умолк его говор, остановилось течение, быстро закружив в водовороте... Наяда вышла из воды и медленно вещала, прикрыв глаза:

– Ты многого достигнешь, сын Аполлона. В искусстве врачевания ты превзойдешь не только отца своего, но даже учителя – премудрого Хирона. Тебя, Асклепий, будут называть отцом медицины… и будут люди изображать тебя с кубком, ножку которого оплетает змейка-целительница. Но искусство твое не понравится владыкам мира…. Их напугает сила твоя … – не договорила что-то Окиронея, закрыла лицо руками, и ее тело стала сотрясать мелкая дрожь.

– Успокойся, мать, – сказал Асклепий, положив ей руку на плечо. – Я понял тебя.

– Я знаю, Асклепий, ты скоро уйдешь от Хирона. – продолжала Окиронея, подняв на него умоляющие глаза. – Но ты – бог, ты – благородный бог. И ты любишь Хирона… Поэтому я прошу тебя, не оставляй его… Сын Зевса опасен для него… Он это знает, но не хочет остерегаться… ибо он верит в предначертанье звезд. И Меланиппа…

– Ты так говоришь, как будто прощаешься со мной… – встревожился бог-отрок. – А что с тобою будет, знаешь?

– Я буду вам звездой сиять… – печально улыбнулась Окиронея. – Не пугайся, малыш! Ведь ты же знаешь, что все мы бессмертны.

Ушел Асклепий. Но Аполлону, часто наблюдавшему за сыном, пришлось не по нраву, что дочь Хирона разглашает тайны богов. Текучей водой струя за струей утекали ее воды, звонко пели струи камням, вкрадчивым шепотом растекались по песчаным берегам. Хотел узнать тайну своего рождения бог Асклепий, а узнал весь Магнезийский люд.

И… высох мгновенно поток, только русло каменистое осталось… А наяда речная снова превратилась в бессловесную кобылу – Гиппу.

Но и Бог богов, спрятавшись за облаками, слушал откровения наяды-пророчицы своему внуку Асклепию. Гневом кипел: слишком мягким казался ему суд Аполлона над дерзкой дочерью Хирона. Безмолвие - это разве наказание за непочтительность богам?! Безрассудную прорицательницу с ее крамольными видениями об олимпийцах Зевс покарал по-своему: мановением руки испепелил ее Громовержец – только кучка тлеющей золы осталась от Гиппы-Окиронеи на почве Геи-Земли.

Долго потрескивали рдеющие угольки на том пепелище, выбрасывая вверх снопы светящихся искр. Но не угасали те искры, взметаясь в воздух, – как звезды, вспыхивали они, разгораясь все ярче и ярче… Покружив над кострищем, поплыли они над Пелионом, поднимаясь все выше и выше… Земля отдалялась: все меньше становились пещера Хирона и утес с могучей Липой над морем, и фигурки кентавра с богом Асклепием, провожавших то серебристо-блещущее облако с очертаниями движущейся лошади.

«Я буду вам звездой сиять… сиять… сиять…» – звучали эхом в ушах потрясенного Асклепия тихие слова его пестуньи-ведуньи, которым он не придал значения во время их последней встречи.