В тылу сражавшихся легионеров раздались боевые вражеские кличи. Это Верцингеториг опять повел в атаку истощенное войско.
Вместе с последним резервом Цезарь сам вступил в бой. «О его прибытии узнали по цвету одежды, которую он носил в сражениях как знак отличия». Цезарь неслучайно надел положенный ему по римской традиции пурпурный плащ. Он, конечно, привлекал галлов, но являлся для легионеров лучше знамени. Цезарь шел на неимоверный риск, но другого выхода у него не было.
Ряды галлов расстроились, и довольно скоро в их войске не осталось и следа воинственности, дисциплины, порядка. В отдельных местах еще шел бой, но основная масса галлов поглядывала назад. Путь к отступлению был свободен, и это подтолкнуло галлов воспользоваться им как можно скорее. Лучшие галльские воины, отобранные лично Веркассивеллауном, бежали к своему лагерю. Они смирились с тем, что потерпели очередное поражение от Цезаря. Они бежали, надеясь, что завтрашний день будет более счастливым.
Цезаря простая победа не устраивала, в его планах на завтра не было очередной битвы с галлами. Внезапно на пути бегущих возникли свирепые германские всадники. И началось беспощадное уничтожение деморализованного противника. Окружение и резня произошли так быстро, что оставшееся в лагере галльское войско не смогло оказать помощь Веркассивеллауну. Десятки тысяч разноплеменных галлов, словно парализованные, смотрели, как гибнет в кольце цвет их воинства. Спаслись очень немногие. Веркассивеллаун попал в плен. Легионеры собрали у подножия холма 74 знамени врагов и бросили их к ногам Цезаря. Началось массовое бегство из галльского лагеря.
В «Записках» отмечается:
И если бы наши солдаты не были утомлены напряженным трудом за целый день, то все неприятельские полчища могли бы быть уничтожены. Посланная около полуночи конница нагнала арьергард; много народу было при этом взято в плен и убито; остальные разбегаются по своим общинам.
Галльская 300–тысячная армия исчезла, словно пыль после дождя.
Защитники Алезии были обречены: у них не осталось ни сил, ни средств, ни желания продолжать бессмысленную борьбу. На следующий день после битвы Верцингеториг созвал общее собрание и отдал себя в его распоряжение:
— Как скажете, так и будет. Или моей смертью удовлетворите римлян, или выдайте меня живым.
Подавленные галлы не могли решить даже этого вопроса. Они отправили послов к Цезарю, чтобы тот определил дальнейшую судьбу их вождя. Цезарь пожелал видеть своего главного врага живым.
Плутарх красочно описывает сцену сдачи в плен арвернского вождя:
Верцингеториг, руководитель всей войны, надев самое красивое вооружение и богато украсив коня, выехал из ворот. Объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, он соскочил с коня, сорвал с себя все доспехи и, сев у ног Цезаря, оставался там, пока его не заключили под стражу, чтобы сохранить для триумфа.
Пять лет Верцингеториг провел в римской тюрьме, затем в 46 году до н. э. его провели по улицам Рима во время триумфа Цезаря и обезглавили. Последнего защитника свободной Европы высоко оценил Т. Моммзен. Интересны рассуждения немецкого историка о рыцарстве в политике:
Подобно тому как после пасмурного дня солнце показывается в минуту заката, так судьба дарует погибающим народам последнего великого человека. Так стоит на исходе финикийской истории Ганнибал, на исходе кельтской — Верцингеториг. Ни один из них не мог спасти свой народ от иноземного господства, но они избавили его от позора бесславной гибели. Верцингеторигу, как и Ганнибалу, пришлось бороться не только с внешним врагом, но прежде всего с антинациональной оппозицией оскорбленных эгоистов и испуганных трусов, которая всегда свойственна выродившейся цивилизации. И вместе с тем, едва ли существует более резкая противоположность, чем та, какую мы видим между трезвым гражданином финикийского торгового города, в течение 50 лет с неизменной энергией стремившимся к одной и той же великой цели, и смелым королем страны кельтов, чьи громкие подвиги и великодушное самоотвержение совершилось в течение одного короткого лета.
Древний мир не знает другого подобного человека, рыцаря как по своим внутренним качествам, так и по внешнему виду. Но не рыцарем должен быть человек, а тем более государственный деятель. Не герой, а рыцарь с презрением отказался от бегства из Алезии, между тем как один он был важнее для народа, чем сто тысяч обыкновенных храбрых людей. Не герой, а рыцарь принес себя в жертву, между тем как эта жертва покрыла позором народ, который трусливо и бессмысленно при своем последнем издыхании назвал преступлением против насильника свою предсмертную всемирно — историческую борьбу. Насколько иначе поступал в подобных случаях Ганнибал!
Памятник Верцингеторигу на месте Алезии (Ализ-Сент-Рен, близ Семюра. Франция)
Гай Юлий Цезарь был рыцарем, но только в тех случаях, когда это было выгодно. Он был рыцарем настолько, насколько позволяла ему политика, насколько его благородство не препятствовало достижению цели. То есть нечасто. Его путь к власти над Европой отмечен небывалой жестокостью, коварством и подлостью. Он берег и ценил собственных легионеров как орудие власти над миром, но миллионы галлов не являлись для него людьми. В общем, Цезарь был таким, каким и положено быть великому политику. При желании любой может найти в этом честолюбивом римлянине как положительные, так и отрицательные черты.
Успех истребления
«Разделяй и властвуй!» — Цезарь получил в соответствии с этим лозунгом все, что было нужно. Пленных галлов он распределил в своем войске в качестве военной добычи — по человеку на легионера. Избежали рабства лишь самые многочисленные и могущественные народы — арверны и эдуи. Из — за арвернов галлы оказались втянутыми в эту ужасную бойню; теперь нетрудно догадаться, как будут относиться к арвернам прочие народы, пострадавшие больше зачинщиков. Последующие события лишь подтвердили, что это была не милость Цезаря, а изощренная хитрость. На остальных галльских землях Цезарь тушил последние искры пожара с неизменной жестокостью. Он не считался даже с традициями римской дипломатии, не брезговал предательством и подлостью.
Наместник Галлии вступил в переговоры с одним из галльских вождей — Коммием. На встречу с ним Цезарь послал центуриона Гая Волусена Квадрата, которому было дано поручение убить знатного галла. Затея провалилась, так как поручение было слишком необычным даже для римлян.
Авл Гирций, продолживший «Записки о галльской войне», сообщает:
Обе стороны сошлись для переговоров, и Волусен, как было условлено, схватил Коммия за руку. Но центуриону — был ли он смущен непривычной задачей, или ему в этом помешали друзья Коммия — не удалось покончить с ним. Впрочем, первым же ударом меча он нанес Коммию тяжелую рану в голову… После этого Коммий, как говорили, решил никогда не показываться ни одному римлянину на глаза.
Цезарь долго не мог поймать другого знатного галла — Амбиорига. Тогда проконсул решил оставить в покое вождя, но лишить его народа.
Он выступил для опустошения и разорения страны Амбиорига: потеряв надежду на то, что этот устрашенный беглец когда — либо попадется ему в руки, он считал неотложным делом своей чести до такой степени истребить в его стране жителей, дома и скот, чтобы уцелевшие, если только таковые будут, из ненависти к Амбиоригу за свои великие бедствия лишили его всякой возможности вернуться к себе на родину.
Цезарь оставил соотечественников неуловимого вождя лишь тогда, когда разорил всю страну, когда римские войска все пожгли и разграбили, много народа перебили, многих взяли в плен.